Рубрика: Жития

Матрона Наумовна Попова, подвижница благочестия 18-19 веков, основательница первого странноприимного дома в городе Задонске

Одно из наставлений старицы Матроны Задонской

Живя в Задонске и часто посещая старицу, – передает в своих записках одна особа, – я узнала от неё еще в 1837 году все, касающееся ее прежней жизни, и, чтобы сохранить рассказ тот в памяти, записала его тогда же в тетрадку, которую непременно хотела прочитать самой старице; и потому, однажды пришедши к ней и побеседовав несколько времени о житии святых отцов (что очень она любила), сказала между прочим:

– Матушка, есть житие, вновь описанное; не хотите ли я прочту вам его?

– Пожалуй, – сказала она с удовольствием, – только ведь оно недавно написанное: пойму ли я его, безграмотная? Но пусть-таки послушаю. Садись поближе и читай.

Я исполнила ее желание. Когда же она вслушалась в рассказ, то начала останавливать меня то молча, то говоря с каким-то смущением:

– О! Да что ж это такое? Обо мне что ли речь идет? Что же это – я что ли? Господи, да кто же вздумал так говорить о ничтожной твари?

– Конечно, – отвечала я, – это вы и всё это о вас. Матушка, если есть что тут несправедливого, так скажите…

– Хотя неправды тут и нет, – сказала она, помолчав, – но зачем сторонним людям давать знать о том, что Богу одному должно быть ведомо? Ох, эта огласка не годится, просто грех! Помилуй, Господи, помилуй, милосердный, – повторила она несколько раз, грустно взглянув на святые иконы, затем тихо вздохнула и осенила себя крестным знамением. Ее недовольный вид меня опечалил.

– Матушка, – возразила я, – разрешите мое недоумение: ужели может быть грехом весть о делах милосердия и любви? Такая весть, кажется, может послужить к назиданию и пользе многих. Так как вы намерены отдать свой дом святой Задонской обители, а вашим сотрудницам нет еще приюта, то, если б вы благословили отдать эту тетрадь в печать, быть может, были бы пожертвования в пользу их.

– О, нет, нет, – сказала она, – обещай, что пока я жива, ты ничего обо мне печатать не будешь. Зачем такая огласка обо мне убогой? Ведь хуже меня нет никого. Я хуже самой твари, – прибавила она, указав на кошку, спавшую у ее ног. – Нет, спаси Господи, не надо. Если же после смерти моей будет на то благословение свыше, пусть будет по воле Господней…

Жизнеописание Матроны Наумовны Поповой

Матрона Наумовна Попова родилась в 1769 году. Отец ее был заштатный дьячок при церкви свв. мучеников Космы и Дамиана, в подгородной слободе Ламской, города Ельца, Орловской губернии. Этот дьячок с горем и нуждою пропитывал жену и четверых детей. По смерти его, осиротевшее семейство дошло до крайней нищеты.

Вот как сама Матрона рассказывала об этом. «После смерти моего отца, которого я не помню, нас осталось при матери четверо: два брата, из которых один был неподвижно больной от рождения, я и старшая сестра Ирина 12 лет. Много горя мы испытали вместе с матушкой нашей. Заботы и хлопоты о нашем воспитании нередко лишали ее сна и пищи. Безвыходная бедность заставила ее, вопреки материнскому чувству, отдать одного своего сына некоему зажиточному мужичку в приемыши, оставив нас троих при себе. Но и мы недолго утешались нежною любовью и попечениями нашей доброй матери: горе и нужда подорвали ее силы, и она сильно занемогла грудью, слегла в постель и затем, напутствованная христианскими таинствами, тихо и мирно перешла в вечность, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание. В то время старшая сестра моя была уже замужем за одним бедным мещанином елецким и жила в городе Ельце. Оставшись семи лет, вдвоем с неподвижно больным братом 12-летним Карпом в родительской хижине, я должна была, несмотря на свой юный возраст, промышлять как о себе, так и о своем убогом брате: именем Христовым и посильными трудами добывала дневное пропитание. Бывало, сидишь у окна своей хижины и только увидишь женщин, идущих на реку Сосну мыть белье, тотчас схватишь свой вальчишко и побежишь к ним с предложением услуг помочь в мытье белья. Некоторые из поселянок, более сострадательные, бывало, за мою услужливость пригласят к себе в дом, накормят и на прощанье дадут еще кусок хлеба, с которым я возвращалась к голодавшему моему брату. Таким образом, прожила я три года. Затем последовала смерть моего брата. Со смертью брата, хотя я и освободилась от излишних забот, но не избавилась от трудов, потому что знала, что кроме труда мне надеяться было не на что, и потому старалась угодить всем и каждому, и готова была на всякую работу. Если какие матери желали свободно заняться полевыми или домашними работами, или доставить себе лишний час покоя и не мучиться с крикливыми своими детьми, то, обыкновенно, приглашали меня, и я оставалась дневною или ночною сиделкой при колыбелях беспокойных малюток».

По соседству с убогой хижиной умершего причетника жил зажиточный, но бездетный крестьянин Абрамов. Ему часто приходилось слышать горький плач оставленной сироты малютки и задумываться над ее безотрадным положением. К тому же лишение собственных детей, при достаточном состоянии, наводило его на мысль: взять сироту к себе в дом, вместо дочери. Со времени поступления Матроны в дом сердобольного крестьянина, Господь благословил его своими детьми, которых дотоле у него не было; но, вместе с тем, начались для горькой сироты новые испытания. С того времени в семействе Абрамова запрещали ей называть отцом и матерью своих благодетелей, потому что право произносить эти имена, приятные для признательного сердца, перешло уже к родным детям. Чуждая в кругу семейства своих воспитателей, Матрона, при только что начавшемся развитии сил, должна была заменять здесь няню и работницу, чтобы только не лишиться верного куска хлеба и теплого приюта. Хозяйство же у Абрамовых, нужно сказать, было немалое: на не успевшую еще окрепнуть девочку возложен был присмотр за детьми, скотом и птицей, топка печей, стирка белья и проч. При помощи Божией всюду и везде она успевала одна. И, кроме того, она не освобождалась и от полевых работ. Если же когда и выпадало ей свободное время среди хозяйственных занятий, то и тогда трудолюбивая Матрона, избегая праздности, обыкновенно, садилась уже для себя прясть волну, либо ткать холст. Поэтому ей чужды были детские игры и гулянья, от участия в которых, кроме домашней суеты, удерживала ее даже в праздники самая бедность ее наряда, ограничивавшегося только лаптями да простым набойчатым платьем.

Природа наделила Матрону Наумовну весьма привлекательной наружностью; но еще более украшали ее добрые качества душевные: целомудренная скромность и кротость характера, рассудительность и благодушие во всем. Многие молодые люди из граждан Елецких, несмотря на ее бесприданность, изъявляли желание вступить с нею в законное супружество. Но девственное сердце ее чуждо было земных притязаний: оно горело неизменною любовью к небесному Жениху Христу, и потому, предпочитая девство браку, Матрона раз навсегда отказалась от лестных предложений богатых женихов. Ее нравственность поддерживалась советами известной строгой подвижнической жизнью затворницы Мелании. Мелания, сердечно полюбив сироту, старалась, при каждом с нею свидании, утешать ее и наставлять на путь, ведущий в живот вечный.

Матрона до конца жизни хранила глубокое уважение и преданность к своей доброй наставнице, раскрывала ей свою душу и ничего не предпринимала без ее советов, в которых видела, как бы, руку Божию, ведущую ее ко спасению. Мелания, почему-то отклонив желание ее монашеской жизни, советовала прежде сходить в Задонск и там помолиться пред чудотворной Владимирской иконой Богоматери и Угоднику Божию св. Тихону, уверяя, что молитва лучше решит вопрос о последующей судьбе.

По возвращении из Задонска в дом воспитателей, жизнь Матроны пошла обычным порядком: она по-прежнему принялись за работы и так же делилась мыслями со своей доброй наставницей, которая от души была рада благополучному ее возвращению. Так протекли осень и зима. Но с наступлением 1795 г. здоровье Матроны видимо начало изменяться: она стала жаловаться на боль головы, казалась задумчивой и, наконец, в ней обнаружились признаки истерической болезни. Это случилось так: однажды отправилась Матрона Наумовна к замужней сестре своей сновать холст, и лишь только дошла до двора, вдруг почувствовала необыкновенный шум в голове: ей стало дурно, и она без чувств упала на землю. Заботливая сестра не без смущения увидала валявшуюся у ворот Матрону и, с помощью мужа, поспешно внесла больную в дом, и осторожно уложила в постель, где в беспамятстве и пробыла она целые сутки. Когда же пришла в себя, то крайне удивилась, увидев на себе платье и рубашку изорванные, и чувствовала жестокую боль во всем теле. С тех пор Матрону трудно было узнать: она так изменилась, что из прежней свежей и подвижной девушки представлялась уже страшно исхудалою, медлительною и задумчивою. Подобные припадки с ней время от времени усиливались. После сего, чувствуя слабость и неспособность к домашним работам, и не желая быть в тягость своим благотворителям, Матрона просила отпустить ее совсем.

Воспитатели и не старались удерживать свою питомицу, как более ненужную; но, отпуская, положительно ей не дали ничего, кроме необходимого платья, остававшегося на ней. И несчастная девушка, проработав у Абрамовых целых пятнадцать лет за одно «спасибо», с той же наследственной бедностью и расстроенным здоровьем перешла на жительство в дом сестры своей, тоже крайне бедной. Болезненные припадки повторялись все чаще и чаще, а потому, многие в Ельце стали считать ее совершенно обезумевшею, потому что видели ее нередко бегавшей почти нагишом по улицам города. Но всевидящий Бог, проникающий в самые глубины сердечные, явил Свое милосердие над недугующей чудесным исцелением ее от болезни, в которой находилась она три года. Это совершилось таким образом.

Старшая сестра Матроны Наумовны слыла в околотке своем за женщину набожную и рассудительную. Имея в виду чудесные исцеления, во множестве совершавшиеся по молитвенному обращению к святителю Тихону Задонскому она решилась с твердою верою обратиться к св. угоднику Божию и просить у него благодатной помощи страждущей сестре, для которой уже земные лекарства были бессильны. С этой целью обе они отправились весною в Задонск. Здесь, помолившись со слезами пред чудотворным образом Пресвятой Девы, они потом просили отслужить им панихиду по святителю Тихону, на месте его погребения в усыпальнице. По окончании панихиды, с верою на предстательство святителя Тихона, больная приложилась к надгробию его и выпила масла из теплившейся над могилою лампады. И молитва веры, вознесенная от чистого сердца, была услышана. Больная тогда же почувствовала в себе большую перемену к лучшему.

Пробыв двое суток в Задонске, они возвратились в Елец. С этих пор Матрона чувствовала себя много лучше, сравнительно с прежним: с нею, хотя повторялись припадки, но реже, без малейших, притом, конвульсий и были непродолжительны. Так еще прошло с год времени. Конечно, много потребно было со стороны страдалицы терпения для несения креста, посланного ей Богом.

С течением времени, по милости Божией, Матрона Наумовна более и более освобождалась от угнетавшей ее болезни и, желая посвятить себя Богу, снова решилась просить у Мелании благословения на поступление в Знаменский девичий Елецкий монастырь. Но дальновидная старица, не прерывавшая своего искреннего расположения к бедной девушке, и на этот раз, как бы в духе пророческом, сказала следующее: «нет тебе Божьего благословения. Матрюша, поступать в монастырь. Ступай-ка лучше в Задонск… Там будешь принимать странных, питать сирот! Не сомневайся, Матрюша, но веруй… Святитель Тихон поможет тебе во всем… Правда, тебя теперь никто не знает там; но Бог устроит так, что про тебя узнают и в Москве, и за Москвой… Ты заживешь там в каменных палатах. Повторяю, – не сомневайся, но молись и веруй».

Матрона Наумовна, действительно, решилась идти в Задонск, чтобы снова помолиться у гроба угодника Божия святителя Тихона; ее к тому побуждали как глубокое чувство благодарности за избавление от ужасной болезни, так и совет благочестивой ее наставницы, и чудесный призыв двух благолепных старцев, незадолго пред сим виденных ею во сне.

И вот, наконец, в числе богомольцев пришла она в Задонск, как некая странница, о которой не знали, кто она, откуда, с кем пришла, куда и когда пойдет обратно. На вид казалось ей не больше 30 лет, но чрезмерная бледность лица и заметное изнурение сил изобличали болезненное состояние, а ветхое рубище ясно указывало на ее нищету. Однако пришелица-нищая не жаловалась на свое положение и не просила себе милостыни, а только молилась, почти неотлучно находясь то в церкви, то в пещере, где почивали мощи угодника Божия. Припадая к гробнице святителя Тихона, она со слезами на глазах, в простоте сердца взывала к нему вслух: «ты меня исцелил, угодник Божий, ты и не оставь меня, беспомощную сироту, в последующих путях моей жизни. Не отойду от тебя, благодетель мой!».

Старцы Задонской обители, обратив внимание на благочестие и убожество неизвестной пришелицы, приняли в ней некоторое участие и узнали, что отец ее был дьячком в подгородной слободе Ламской г. Ельца и что бесприютная сирота пришла с нищими в Задонск излить чувство глубокой благодарности угоднику Божию за избавление ее от ужасного недуга, где и осталась, вверив себя покровительству Божией Матери и святителя Тихона. Не имея пристанища, она часто вынуждена была проводить под открытым небом не только знойные и ненастные дни, но и ночи, а когда случалось, что по причине болезненных припадков, все еще изредка повторявшихся с нею, находили ее без чувств на улице, то полицейские солдаты отвозили ее в тюрьму (так как тогда не было еще в Задонске ни больницы, ни странноприимного дома). Отсюда, как только ей возвращали свободу, она снова шла в монастырь и пребывала там в обычной молитве и слезах.

Господь расположил к ней сердца двух известных в обители по строгости жизни иеромонахов Анатолия и Илария, христианское участие и слово назидания которых благотворно влияли на всю последующую жизнь будущей странноприимицы и кормительницы бедных. Узнав все подробности о судьбе бедной девушки, не имевшей здесь ни приюта, ни верного куска хлеба, и желая оказать ей помощь, они убедили одну сердобольную гражданку дать ей у себя пристанище. Успокоенная в доме новой благодетельницы и обеспеченная в ежедневном пропитании, Матрона Наумовна и сама старалась быть, по мере возможности, полезной ближним. Всякий раз, возвращаясь из монастыря, она приводила с собою двух или трех странников, успокаивала их, предлагала им пищу, которую старцы носили ей из обители, а сама довольствовалась остатками от трапезы гостей своих.

Странноприимство ее сделалось вскоре известно, тем более, что иногда она принимала к себе болящих и усердно ухаживала за ними. Любовь ее к богоугодному делу поддерживалась советами и материальной помощью старцев Анатолия и Илария, в тишине и безмолвии подвизавшихся в благочестии; они были первыми начинателями святого дела христианской благотворительности, избрав орудием эту беспомощную девушку.

Когда, таким образом, доброе дело начало увенчиваться счастливым успехом и принимало большие и большие размеры, когда бедные странники, приходившие в Задонск, стили называть Матрону Наумовну своей матушкой-кормилицей, а некоторые жители города и окрестностей – способствовать ей своими подаяниями, встретилось ей препятствие там, «где менее всего можно было ожидать», – в самом, приютившем ее, доме. Хозяйка этого дома, позавидовав возникающей известности своей проживалки, стала всячески притеснять ее. Добродушные старцы, желая подержать странноприимство, продолжавшееся уже более трех лет с половиною, решились купить для Матроны Наумовны особую небольшую келлию и в ней все необходимое.

И вот, нищая пришелица, крепко уповавшая на Бога, совсем неожиданно стала иметь свою собственность, которой радовалась словно каменным палатам, несмотря на то, что келлия куплена за 12 рублей ассигнациями. Хотя келлия была небольшая, и в ней могли поместиться только 5 или 6 человек, то, как скоро одни выходили, Матрона Наумовна принимала других.

Но немало и скорбей пришлось вытерпеть Матроне Наумовне со стороны светского начальства, почему-то враждебно смотревшего на ее действия. Так, однажды пришел к ней в келлию городничий (по фамилии Гараче) и начал прямо кричать: «ты что, тут живешь? – Около монахинь наживаешься… Без разговоров – в тюрьму». Это неожиданное обстоятельство убийственно подействовало на здоровье рабы Божией: она сделалась как бы помешанной. Солдаты, повинуясь приказу начальника, взяли с собою девушку и повели в острог. Ноги несчастной подламывались, и она в беспамятстве что-то высказывала резко в свое оправдание… От этого еще больше рассердился, шедший сзади, городничий и в запальчивости приказал солдатам бить палками невинную страдалицу, приговаривая: «не блажничай!.. не блажничай!» …

Пробыв в остроге сутки, на другой день Матрона была выпущена на свободу по просьбе старцев Анатолия и Илария. Она отправилась в Елец, где, при содействии сестры своей, скоро выхлопотала себе бессрочное свидетельство, с которым вернулась в Задонск и явилась к городничему. Он посмотрел на ее бумагу и ласково сказал: «вот, теперь живи здесь; я знаю, чья ты и откуда, но только хорошенько живи, а то не посмотрю и на бумагу: тотчас выгоню вон из города» …

И много таких неприятностей приходилось переносить Матроне Наумовне, но она, при содействии благодати Божией, встречала их радостно и переносила великодушно.

Спустя несколько времени после этого обстоятельства, в 1822 году один за другим почили сном праведных благочестивые старцы Анатолий и Иларий, и тысячи скорбных сердец вознесли горячую молитву к Богу о упокоении с праведными душ сих подвижников, при жизни посвящавших свои нескудные средства пользе ближним. Узнав о кончине своих благотворителей и наставников, Матрона Наумовна залилась горькими слезами. Сердце ее раздиралось скорбью и о себе, и о подобных ей, также пользовавшихся благотворениями почивших о Господе.

Благочестивые и благоговейные иеромонахи Анатолий и Иларий, оба происходили из купеческой фамилии города Ливень, Орловской губернии; отличались смирением, нестяжательностью и делами христианского милосердия. Они духовно воспитывались под руководством добродетельного и опытного в духовной жизни старца, общего духовника братского, иеромонаха Павла, бывшего любимым учеником схимонаха Митрофана, друга и сподвижника св. Тихона. Любовь их к ближним была истинная. Каждый нуждающийся пришлец, и бедный житель города Задонска обращался к ним со своею нуждою и получал необходимое. Во избежание же суетной молвы они имели у себя очень близкого и тоже с сострадательным сердцем некоего купца, торговавшего в Задонске всем необходимым. Обращавшиеся к ним с просьбами, получали от них записки к купцу, и по этим запискам купец давал, что нужно, а старцы оплачивали. Эти-то истинные иноки обратили внимание и на пришелицу – нищую, которой ради Господа много лет помогали советами и материальными своими средствами, а через нее и другим многим, нуждавшимся в посторонней помощи. Любовь народная и доселе благословляет их память.

Осиротев снова, Матрона Наумовна решилась идти в Соловецкий монастырь к преподобным Зосиме и Савватию, и в Киев – поклониться святыням Киевским. С этой мыслью она оставила Задонск. Киев так ей понравился, что она намеревалась уже навсегда поселиться в нем. Но вот, видит в сонном видении весьма благолепную и как бы знакомую уже деву, которая обратилась к ней и кротко сказала: «святителю Тихону не угодно, чтобы ты оставалась здесь; советую тебе идти опять в Задонск и там заниматься своим делом. Тебя там ждут». – «Долго я дивилась видению, – рассказывала Матрона, – но на другой день оно повторилось, и на этот раз, к счастью моему, я узнала, что со мною беседовала во сне великомученица Варвара, потому что она сама назвала себя этим именем, объяснила, что она та самая мученица, к мощам которой прикладывалась я накануне в Михайловском монастыре. Приняв это видение за указание Промысла Божия и возвратившись из Киева в Задонск в свою хижину, она снова стала принимать к себе странных и убогих с той же твердой верой и надеждой на Бога.

Но года через два странница неожиданно переменила место своего жительства: один из зажиточных задонских купцов лишился любимого сына и, желая в память его способствовать, сколько возможно, делу благотворения, убедил Матрону Наумовну перейти в его дом, находящийся против монастыря на западной стороне, и, отдав в ее распоряжение весь нижний этаж для приема богомольцев, перенес к себе же на двор келлию ее, куда она всегда уединялась для молитвы после обычных своих трудов. Несколько девиц, посвятивших себя исключительно духовной жизни, соревнуя ее подвигам, поступили к ней в послушание и, таким образом, пристанище убогих и странных не оскудевало в продолжение 15 лет; дела христианского милосердия более и более приводили в известность имя странноприимицы, посвятившей всю себя на служение Богу и ближним. Она не требовала, чтобы кто послужил ей, но сама была готова послужить всем и каждому, и собственным примером учила сестер, собравшихся к ней, послушанию, смирению и кроткому обращению с странными и бедными, посещавшими дом ее.

Матроне Наумовне было показано в сонном видении, где она должна жить и принимать странников. Это случилось таким образом. В одну прекрасную ночь видит она во сне святителя Тихона, который, благословляя припавшую к его стопам смиренную странноприимицу, подал ей пшеничный хлеб и сказал: «пора тебе, Матрона, самой быть хозяйкой», и при этом, указывая на северную сторону монастыря, присовокупил: «вот и место, где ты должна устроить дом для принятия странников и бедных». Три ночи сряду повторялось ей это видение. Когда она сообщили о нем своей хозяйке, в доме которой жила, то последняя со слезами на глазах отвечала: «святитель Тихон и мне являлся в сонном видении и приказал тебя отпустить и дать тебе хлеба». И они потом разлучились.

И вот, приходит Матрона Наумовна на то пустое место, указанное ей во сне святителем Тихоном, и думает, что ей делать, как приступить к постройке без денег? Слезы орошали лицо ее, а сердце возносило молитву к Богу. В эту минуту подходит к ней некий незнакомый человек и говорит: «я – каменщик, а вы, матушка, мните строиться: наймите меня. Я вам доставлю материалы и рабочих…, а вы за все заплатите мне после». Старица слушала с удивлением и видела, что по молитвам св. Тихона все исполнится по предсказанию его, и потому сомневаться не должно. Этим временем совсем неожиданно дано ей было одной благотворительной особой 200 рублей ассигн. подаяния, и с этой суммой она, с благословения старцев св. обители, решилась приняться за постройку дома для принятия странников.

Непостижимы судьбы Божии! Место для дома, давно стоявшее пустым, отведено безденежно; кирпич, железо, лес, словом, все нужное для постройки отпускалось в долг. Помещики, купцы Воронежской и Орловской губерний, так же и богомольцы, приезжавшие из других мест, своими пожертвованиями немало способствовали этому богоугодному предприятию. В непродолжительное время дом был выстроен, странники и убогие насыщены и успокоены; но все это, начавшееся так легко, заканчивается не без затруднений и скорбей: за какой-то еще неуплаченный долг благочестивую строительницу присудили к тюремному заключению. Раба Божия не возмутилась духом, а, уповая на покровительство Промысла, беспечально пошла в заточение, и Господь, не забывая убогих Своих до конца, через благотворителей ниспослал временную помощь: долг неожиданно уплачен; старица возвратилась к многочисленной семье своей и, непрестанными молитвами благословляя спасающую десницу Божию, неизменно продолжала свое служение неимущим.

И не раз добродетельная старица подвергалась в жизни своей тюремному заключению и другим напрасным оскорблениям. Но всю силу любви христианской показала незабвенная старица в тяжелую годину повсеместного голода в 1830 и 1834 гг., появившегося в г. Задонске и его окрестностях вместе с холерной эпидемией.

Нужно сказать, что этим временем богомольцы во множестве шли со всех концов России в Воронеж по случаю бывшего тут в 1832 г. 7 августа открытия мощей святителя Христова и чудотворца Митрофана и оттуда с радостью спешили и в Задонск к святителю Тихону.

Но в особенности материнская заботливость Матроны Наумовны проявлялась к заболевавшим холерою путникам. За ними она с любовью ухаживала с сестрами своими ради Господа: доставляла им все потребное, в нужном случае приглашала к себе из монастыря иеромонаха для напутствования святыми таинствами умирающего к исходу в вечность, на собственные средства покупала для него гроб, выхлопатывала место на городском кладбище, где, по обряду христианскому, хоронила бесприютного пришельца или безродного бедняка, окончившего жизненное свое поприще.

И с того времени, как стала старица носить имя странноприимицы, ни один день в жизни ее не прошел не ознаменованным делами христианского благотворения. Сколько она, во имя святой любви, взлелеяла, воспитала и пристроила к месту подкидышей и сирот обоего пола!

Сколько, с другой стороны, при исполнении Христовых заповедей необходимо иметь твердости, самопожертвования и испытать скорбей, это показала на себе Матрона Наумовна. Имея в виду одно удовлетворение нуждам неимущих, она делала забор муки, не соображая своих средств с количеством забранного. Но, раз, узнав, что цифра долга ее простирается далеко за тысячу рублей, а купец требует уплаты денег, она, став пред иконою Богоматери, поверглась ниц и зарыдала… Денег нет… взять было негде… и кто бы мог поверить такую сумму, как 1 500 р., ничтоже имущей?.. «Матерь Божия, – взывала она, – помоги мне! Святителю отче Тихоне, не покинь меня!» и с этой пламенной молитвой на устах, от крайнего изнеможения она заснула на полу. Вдруг, среди тонкого забытья, видит пред собою трех святителей, которые подошли к ней и говорят: «так как ты делала забор свой для прокормления нищих и пришельцев Христа ради, то мы тебе поможем и не оставим, а потому, напрасно ты скорбишь, и сомневаешься, – утешься!» Матрона Наумовна, воспрянув от забытья, видит только светлый луч, удаляющийся из комнаты; сердце ее долго услаждалось чудным видением благолепных старцев. По изображениям на иконах, в лице находившихся в ее комнате, она узнала святителей: Митрофана Воронежского, Димитрия Ростовского и Тихона Задонского. Утешительные их слова восстановили ей бодрость и надежду на Промысл Божий.

И вот, среди радостных ее помыслов, входит келейница старицы и говорит: «матушка, пришел какой-то полковой барин-казак и желает вас видеть: позволите принять?» – «Пригласи». Неизвестный, войдя в комнату, поклонился старице и сказал: «вы, Матрона Наумовна?» – «Я, батюшка», отвечала она. «Вы принимаете странников?» – «По милости Божией принимаю» – «Прошу же, помолитесь, матушка, за меня» и при этих словах руки незнакомца сунули что-то под скатерть. Когда он вышел из комнаты, Матрона Наумовна приказала келейной поднять скатерть и посмотреть, нет ли там чего? Под скатертью оказалась большая пачка ассигнаций, именно 1500 р. Слезы радости и благодарности снова полились из глаз добродетельной старицы.

Добродетельная старица, как истинная христианка, всегда упражнялась в богомыслии и молитве то в церкви, то в самой келлии. Она каждое утро, после утренних молитв прочитывала по одной кафизме и к тому прибавляла акафист – в понедельник св. великомученице Варваре, на вторник св. Митрофану Воронежскому, в четверг св. Николаю Мирликийскому, в субботу Божией Матери, в воскресенье сладчайшему Иисусу. Последние два акафиста: Богоматери и Спасителю непосредственно читала сама старица неопустительно, а прочие – в известные дни читались, жившими при ней, девицами, посвятившими себя на служении Богу и ближним.

В трудах телесных, как и в подвигах духовныx Матрона Наумовна была неутомима и являла в среде своей высокий образец молитвы, труда, смирения и редкой искренней сострадательности к ближним.

Плодом благочестия Матроны было ее христианское смирение.

Между тем, добродетельная жизнь любвеобильной старицы сама собою, помимо ее ведома, привлекала к ней всеобщее уважение. Не только жители города и окрестностей, но и многие из приезжих в Задонск, светского и духовного звания, поставляли себе в обязанность посетить келлию старицы и насладиться ее поучительной беседой. Нередко даже знатные лица, привыкшие к лести, оставляя обычную гордость, приходили послушать старицу, всем искренно желавшую единого на потребу и всем в глаза говорившую правду.

Так, один очень светский молодой человек удивлялся, что мать его, женщина образованная, уважала старицу и посещала ее, как только бывала в Задонске. «Удивляюсь вам, maman – говорил он, – какое вы находите удовольствие делить время с необразованной нищей? и из любопытства сам пошел к старице. Но так тронут был ее безыскусственной, но разумной беседой, что с тех пор остался навсегда ее знакомцем и благотворителем ее обители. Подобных примеров было немало. Так, две приезжие из Петербурга молодые великосветские девицы (Копьевы) вздумали лично проверить народную молву о странноприимице Задонской и посетили старицу из любопытства, но после долгой беседы с нею они вынесли самое приятное впечатление, искренно уже уважали рабу Божию и не оставили ее своими пожертвованиями: каждогодно посылали из Петербурга деньги для раздачи бедным через руки старицы.

Все более и более люди благочестивые уважали старицу, посвятившую себя на служение Богу и ближним. Так, напр., в 1836 году, в день праздника Сошествия Св. Духа, когда было очень много приезжих в монастыре, и толпа богомольцев во время обедни теснилась, в дальнем углу церкви, сидя на деревянной скамейке, молилась больная старица: то была она, Задонская странноприимица. По окончании службы, когда стали расходиться, никто из людей простого сословия не прошел, не отдав низкого поклона сидевшей в углу. Многие дворяне, увидев старицу, спешили подойти к ней; даже некоторые из приезжих, увлекаясь оказываемым ей вниманием, следовали вместе с прочими отдать должное уважение личности, прославившейся делами благотворения в убожестве своем.

Благочестивая старица пользовалась искренним уважением и от лиц духовных, состоявших на степени высшего служения. Так, покойный архимандрит Самуил, настоятель Задонской обители, и приемники его, архимандриты: Иларий и Серафим почитали беседу ее духовным утешением. Сам Воронежский архиепископ Антоний II, муж великих, благодатных дарований, уважая в этой рабе Божией подвижницу Евангельской добродетели, не лишал ее святительского посещения и архипастырских наставлений. Бывало, преосвященный прикажет собраться в келлию всем девицам, жившим в странноприимном доме, и, благословляя каждую, скажет: «трудитесь, дети, на пользу ближним; Бог не оставит вас. Подражайте во всем своей доброй старице и уважайте ее» … Также посещали старицу архипастыри Воронежские: Игнатий и Парфений. Но особенное имела расположение к Матроне Наумовне блаженной памяти Воронежского девичьего монастыря игумения Смарагда. Она, еще будучи светской девицей, много помогала своими средствами возникновению странноприимного дома и после, до конца жизни своей, продолжала оказывать христиански-деятельное участие в делах благотворения.

По чувству глубокого уважения к достопочитаемой старице, жители г. Задонска встречали с особенной торжественностью празднество, ежегодно отправлявшееся в Задонске 9-го ноября и сделавшееся несколько уже лет особенно памятным для них. Многие даже приезжали к этому времени в город из окрестностей и Ельца потому только, что это был день ангела Матроны Наумовны. Празднество это начиналось тем, что в монастыре и городском Успенском соборе совершалась литургия о здравии ее; по окончании службы выносили за стены монастыря чудотворный образ Владимирской Божией Матери. Народ благоговейно сопровождал святую икону; большая толпа выходила со двора Матроны Наумовны навстречу Царице Небесной и, соединясь с пришедшими, вступала в смиренное жилище рабы Божией.

Несмотря на многочисленность присутствующих, тесноту и заботливое угощение нищей братии и богомольцев, все было здесь тихо, благоговейно. Как совершалась всенощная в самой келлии старицы, так совершалось и водоосвящение, и поминовение усопших, в ее же келлии. Удрученная дряхлостью, она молилась сидя, но чувство неземное отражалось в ее чертах. Казалось, отрешившись душой от всего временного, она предвкушала уже на земле сладость Небесной жизни; глаза были полны слез, а, между тем, радость неизъяснимая осеняла чело молящейся. И тогда, как нищие, странники, угощенные трапезою, проходя мимо ее келлии, останавливались и безмолвно, глубоким поклоном изъявляли свою признательность, она ни на кого и ни на что не обращала внимания, только молилась, и слезы лились из ее глаз. В день этого празднества раздавалась, по назначению ее, милостыня и посылалась пища заключенным в тюрьме.

Матрона Наумовна, по ревностной любви к благочестию, приняла тайное пострижение в день Марии Египетской, 1 апреляя 1844 г. и в монашестве наименована Мариею. Пострижение было совершено самим настоятелем Задонской обители, архимандритом Иларием в келлии старицы, по благословению высокопреосвященного Антония II, который, уважая ее, прислал для сего из Воронежа свою собственную мантию, в которой постригался в монашество сам в Киевской лавре. Лицо маститой старицы при этом трогательном событии оросилось обильными слезами умиления, и теплая молитва из сердца изливалась к Богу.

Любвеобильная ко всем, она была чрезвычайно строга к себе. Пост, молитва и милостыня были неразлучными ее спутниками во всю жизнь ее, но, с принятием иночества, она еще более усугубила для себя правила строгого подвижничества. И Господь за подвиги истинного благочестия часто удостаивал рабу Свою благодатных видений и небесных утешений. Многолетние опыты духовной жизни развили в душе старицы прозорливость, так что нередко слова ее, сказанные осторожно, вовсе не в виде пророчества, впоследствии сбывались совершенно неожиданно, к удивлению слышавших. И потому, каждое слово старицы принималось с усердием и выполнялось в точности.

Теперь остается упомянуть о замечательной признательности, составлявшей важнейшую черту старицы, и о сострадании ее к чужим скорбям.

Матрона Наумовна любила выражать чувство глубокого почитания и к почившим о Господе старцам-подвижникам, покоящимся в святой обители Задонской. Так, в день приснопамятной кончины (13 августа) святителя Христова Тихона, схимонаха Митрофана (27 февраля), иеросхимонаха Агапита (17 сентября), затворника Георгия (25 мая) и прочих, она всегда поставляла трапезы нищей Христовой братии среди своего двора. Но, творя поминовение о всех, замечательных по жизни, старцах обители, Матрона Наумовна почему-то, вопреки своему обычаю, не поминала игумена Евсевия. И что же? Однажды старица заставила одну из приближенных своих девиц читать акафист Успению Божией Матери. Но вдруг, неожиданно остановив читавшую, приказала ей немедленно выйти в другую комнату, что та поспешно и исполнила. Оставшись наедине, Матрона Наумовна пала на землю и, стоя на коленях, простирала руки, как бы прося от кого благословения, и произнесла «кто же ты, батюшка?» «Я – здешний игумен Евсевий29, а ты меня не поминаешь.» «Буду, буду поминать, – сказала старица, – прости, Христа ради». Это видение было в день священномученика Евсевия, епископа Самосатского, 22 июня 1845 года.

Года проходили. Старица слабела все более и более, неуклонно продолжая идти путем дел благих и готовясь в вечность. Предчувствуя, что уже близок ее конец, она предварительно отдала дом свой в пользу Задонского монастыря, а другое место, на конце города, по дороге в Тюнино, с имеющимся на нем строением, приобретенное на пожертвования благотворителей, назначила в пользу сотрудниц, находившихся столько лет у нее в послушании и, сделав эти распоряжения за несколько лет до смерти, казалось, покойно ожидала приближавшегося исхода в вечность.

Наконец, с самых первых дней Успенского поста старица почувствовала себя уже очень дурно, и келлия ее затворилась для посетителей. О выздоровлении болящей ежедневно воссылались горячие молитвы как в монастыре, так и в городском соборе. Предчувствуя близость своей кончины, она призвала к себе всех сотрудниц и поручила их заступлению Царицы Небесной и покровительству Угодника Божия, избрала опытнейшую из них в начальницы и слезно убеждала ее нести с прежним усердием послушание и труды на пользу страждущих. Потом, дав им последнее прощание, она устранилась от всех занятий и стала готовиться к последнему часу. В эти дни, посвященные непрестанной молитве, она не принимала другой пищи, кроме небольшой части просфоры, размоченной в святой богоявленской воде. Быв совершенно в памяти и сохранив присутствие духа, она с истинно христианским смирением и верою сподобилась два раза приобщиться святых животворящих Таин и принять елеосвящение.

Приехавший в Задонск к совершению памяти святителя Тихона (13-го августа) Воронежский викарный архиерей, преосвященный Феогност с настоятелем монастыря, архимандритом Серафимом, посетил болящую. Потом были допущены некоторые из давних ее почитателей. Она в это время уже находилась в тяжкой борьбе со смертью, и, хотя сидела еще на одре, но было заметно, что смерть быстро к ней приближалась. Глаза стали мутны, лицо покрылось безжизненною бледностью, дыхание тяжко прерывалось, посинелые губы только шепотом произносили молитвы, и изредка вырывался глубокий, болезненный стон. Медленно обратив на пришедших потухающий взор, она быстро взглянула потом на святые иконы, и со свойственным ей радушием молча протянула посетителям трепещущую руку. Рука эта покрылась горячими лобзаниями, а, между тем, все более и более охладевала… Роковой час был уже близок. 17-го августа 1851 г. старицы не стало.

Вопль осиротелых прервал безмолвие келлии, и в продолжение 4-х суток, пока не было еще совершено погребение, она была снова отперта для всех: то монашествующие, то соборные или приезжие священники непрестанно служили панихиды, по собственному усердию или по просьбе других. Жители города и находившиеся в то время в Задонске приезжие, услышав раздавшийся протяжно несколько раз звон большого монастырского колокола и, в то же время, соборного, шли толпами в келлию, где находилось тело новопреставленной, окруженное осиротелыми ее сотрудницами. Во все эти дни моление не прерывалось; убогие были щедро угощены, и отовсюду посылались милостыни ни поминовение почившей.

Настал и день погребения (21-го августа). По совершении заупокойной литургии и отпевания самим настоятелем собора, при многочисленном стечении народа, тело ее погребено в общей усыпальнице, так называемой Митрофановской часовне (что ныне под алтарем Вознесенской церкви) с прочими почивающими здесь достопамятными подвижниками обители.

1 сентября 1869 года с разрешения Св. Синода тело Матроны Наумовны Поповой без всякой огласки перенесено было из Задонского монастыря в усыпальницу Скорбященской церкви и предано земле (указ. Ворон. кон. от 11-го июля 1869 года 5610). Нужно сказать, что, когда по перенесении тело блаженной старицы поставлено было на место, то пошел сильный дождь, до сего за месяц не бывший в Задонске.

Священномученик Никодим Белгородский (Кононов)

Преподобный Палладий Еленопольский

«Лавсаик, или повествование о жизни святых и блаженных отцов»

О Макарии Александрийском

Сподвижник сего Макария Египетского в делах веры, носивший то же достоуважаемое имя, Макарий Александрийский был пресвитером в так называемых Келлиях, когда я пришел к нему. Прожив в сих Келлиях девять лет и из них три года вместе с блаженным Макарием хранив безмолвие, я частию сам видел дела и знамения доблестного жития его, частию узнал от тех, которые жили с ним вместе, а частию слышал еще от многих других.

Однажды святой Макарий, увидев у Великого отца Антония отборные финиковые ветви (он сам плел из них корзины), попросил у него одну связку этих ветвей. Антоний отвечал ему: «Писано: «Не пожелай… елика суть ближнего твоего» (Исх. 20, 17)» – и, едва выговорил это, как вдруг все ветви засохли как бы от огня. Увидев сие, Антоний сказал Макарию: «Вот на тебе почил Дух, и ты впоследствии будешь наследником моих добродетелей».

Там же, опять в пустыне, диавол, встретив Макария, весьма утомленного, говорит ему: «Вот ты получил благодать Антония – что не пользуешься своим преимуществом и не просишь у Бога пищи и силы для путешествия?». Макарий отвечал ему: ««Крепость моя и пение мое Господь» (Пс. 117, 14), а ты не искусишь раба Божия». И вот диавол представляет ему призрак: верблюд блуждает по пустыне со вьюком, в котором были всякие съестные припасы. Увидев Макария, верблюд остановился пред ним. Святой, подумав, что это призрак (как и действительно было), стал молиться – и верблюд тотчас пожран был землею.

Этот же Макарий сошелся однажды с Великим Макарием Египетским, и как нужно было им переправиться чрез Нил, то случилось им взойти на большой плот, на который также взошли какие-то трибуны с великою пышностию: у них была колесница вся обита медью, кони в вызолоченных уздах; с ними было несколько воинов-телохранителей и отроков, украшенных ожерельями и золотыми поясами. Когда сии трибуны увидели в углу монахов, одетых в ветхие рубища, стали восхвалять их убожество и один из них сказал им: «Блаженны вы, что презрели мир!». Городской Макарий отвечал им: «Так! Мы презрели мир, а вас мир презирает. Знай, что ты сказал это не сам по себе, но пророчески: действительно мы оба называемся Макариями – блаженными». Пораженный сими словами, трибун по возвращении домой скинул мирские одежды и, посвятив себя монашеству, совершил много дел милосердия.

Когда-то прислали Макарию кисть свежего винограда – а тогда ему очень хотелось есть. Чтобы показать свое воздержание, он отослал эту кисть одному брату, которому также хотелось винограда. С великою радостию получив виноград, брат сей, в намерении скрыть свое воздержание, послал его к другому брату, как будто ему самому не хотелось этой снеди. Но и этот брат, получив виноград, поступил с ним так же, хотя ему и самому очень хотелось съесть его. Таким образом виноград перебывал у многих братий, и ни один не хотел есть его. Наконец, последний брат, получив его, отослал опять к Макарию как дорогой подарок. Макарий, узнавши виноград и разведав, как все было, удивился и благодарил Бога за такое воздержание братий, да и сам не захотел есть его. Таково было подвижничество Великого Макария, которому и я вместе со многими другими поучался у него!

Ежели когда он слышал, что кто-нибудь совершил особенный подвиг, то и сам непременно то же делал с жаром. Так, услышав от кого-то, что тавеннские иноки во всю Четыредесятницу употребляют пищу невареную, святой положил семь лет не вкушать ничего приготовленного на огне, а питаться одними сырыми овощами или, когда случится, мочеными бобами. Другого ничего не вкушал он в эти семь лет. Исполнив сей обет, он, однако же, оставил такой образ жизни. Узнав, что один инок вкушал по одной литре (12 унций) хлеба, сей совершеннейший монах решился подражать и ему: переломав все свои сухари и опустив их в кувшин, он положил правилом съедать не больше того, сколько достает рука. Велико было и это изнурение тела. Весело рассказывал он нам об этом вот что: «Захвачу, бывало, побольше кусков, а узкое горло не дает мне вынуть их – мой кувшин совсем не давал мне есть». Целых три года подвизался он в таком воздержании: вкушая хлеба унции по четыре или по пяти и выпивая соответственное тому количество воды, а масла во весь год употреблял в пищу только шестую часть конги.

Вот еще подвиг сего ратоборца. Замыслил этот адамант преодолеть сон. И вот что он рассказал: «Целых двадцать суток не входил я под кровлю, чтобы таким образом победить сон. Днем палил меня зной, а ночью знобил холод, и как я не хотел войти в хижину и подкрепить себя сном, то мозг у меня так высох, что я наконец приходил в исступление. По крайней мере, сколько зависело от меня, я одолевал сон, но уступил ему, как требованию самой природы».

Однажды святой Макарий на рассвете сидел в своей келии; на ногу ему сел комар и впился в нее. Дав ему напиться крови, Макарий, когда почувствовал боль, раздавил его. Но после стал раскаиваться, что отомстил за самого себя, и за такой грех осудил себя сидеть нагим шесть месяцев при скитском болоте, которое находилось в глухой пустыне. Комары здесь величиною равняются осам и прокусывают кожу даже у кабанов. Ими он так был весь искусан и изъеден, что некоторые думали, не в проказе ли он. Когда чрез шесть месяцев он возвратился в свою келию, то по голосу только узнали, что это сам господин Макарий.

Захотелось ему однажды, как он сам рассказывал нам, сходить на могилу Ианния и Иамврия – волхвов, живших при фараоне, чтобы посмотреть на нее или даже встретиться с жившими там демонами, а это место Ианний и Иамврий силою своих волхвований населили множеством демонов, и притом самых лютых. Гробницу воздвигли сами Ианний и Иамврий, которые в то время занимали по фараоне первое место, как всех превосходившие волшебным искусством. Пользуясь при жизни своей великою властию в Египте, они соорудили это здание из четвероугольных камней, воздвигли здесь себе гробницу и положили тут много золота, насадили всяких деревьев и вырыли преглубокий колодезь на этом сыром месте. Все это сделали они в той надежде, что после смерти будут наслаждаться утехами в сем прекрасном саду.

Поскольку раб Божий Макарий не знал дороги к этому месту, то и соображал свой путь с течением звезд, как делают мореходцы. Так прошел святой муж всю пустыню. Нашедши здесь несколько тростнику, он чрез каждое поприще ставил по одной тростинке, чтобы по ним знать, как воротиться назад. В девять дней он прошел всю эту пустыню и был уже недалеко от того сада, как с наступлением ночи несколько заснул. Злобный демон, всегда враждующий против подвижников Христовых, в то время, как Макарий спал не далее версты от гробницы, собрал все тростинки и, положив их у самой головы его, удалился. Проснувшись, Макарий находит, что все тростинки, которые он ставил по дороге для приметы, собраны в одно место. Может быть, Бог попустил это, призывая Макария к большим трудам, дабы он полагался не на указания тростинок, а на благодать Бога, Который сорок лет вел Израиль по страшной пустыне посредством столпа облачного.

«Когда я стал подходить к гробнице, – говорил святой, – из нее вышли навстречу мне до семидесяти демонов в разных видах; одни из них кричали, другие скакали, иные яростно скрежетали на меня зубами, а другие, как крылатые враны, бросались мне в лицо и говорили: “Что тебе надобно, Макарий? Зачем ты пришел к нам? Ты, вместе с подобными себе, завладел нашею пустынею, вы и оттуда выгнали родственных нам демонов. У нас с тобою ничего нет общего. Зачем идешь в наши места? Как отшельник, довольствуйся пустынею. Устроившие сие место отдали его нам, а ты не можешь быть здесь. Зачем хочешь ты войти в это владение, куда ни один живой человек не входил с тех пор, как мы похоронили здесь братьев, основавших оное?”. И много еще шумели и жалобно вопили демоны, но я, – говорит Макарий, – сказал им: “Пойду только и посмотрю, а потом уйду отсюда”. Демоны сказали: “Обещай нам это по совести”». Раб Божий отвечал: «Обещаю», – и демоны исчезли. «Вошедши в сад, – говорит он, – я осмотрел все и между прочим увидел медную бадью, повешенную на железной цепи над колодезем (бадья от времени покрылась ржавчиною), также яблоки, внутри совсем пустые, ибо они высохли от солнца». Затем, спокойно вышедши из сего места, святой через двадцать дней воротился в свою келию.

Только с ним случилось немалое несчастие: у него недостало хлеба и воды, которую он носил с собою; так, он почти ничего не ел во все те дни странствования по пустыне. Может быть, чрез это он искушаем был в терпении, как и оказалось на деле. Когда уже он был близок к изнеможению, показался ему кто-то, как сам он рассказывал, в образе девицы, одетой в чистую льняную ткань и державшей кувшин, из которого капала вода. По словам Макария, она была от него не дальше, как на стадию. Три дня шел он и все видел, как будто она стоит с кувшином и зовет его, но он никак не мог настигнуть ее. Впрочем, в надежде утолить жажду свою святой три дня мужественно переносил усталость. После сего явилось множество буйволиц, и одна из них, с буйволенком, остановилась прямо против старца (здесь водятся они во множестве); по словам Макария, из сосцов ее текло молоко. «Подошедши к ней, – говорил он, – я досыта напился молока. Но, чтобы еще более показать мне милости, Господь, вразумляя малодушие, повелел буйволице идти за мною до самой келии. Послушная его велению, она шла за мной, кормя меня молоком и не давая сосать своему буйволенку».

Еще в другое время сей доблестный муж, копая колодезь для пользы монахов (а подле колодца лежали всякие листья и хворост), был ужален аспидом. Святой взял аспида руками за обе челюсти и растерзал его, сказав: «Как ты осмелился приблизиться ко мне, когда не посылал тебя Господь мой?».

Тот же Великий Макарий, услышав о дивном житии тавеннских монахов, переменил свое одеяние и в мирском платье поселянина пошел в Фиваиду. Пятнадцать дней шел он пустынею. Пришедши в монастырь Тавеннский, святой стал искать архимандрита по имени Пахомий, мужа весьма знаменитого, обладавшего даром пророческим. Тогда сему святому не было открыто о намерении Великого Макария. Сошедшись с ним, Макарий сказал: «Молю тебя, господин мой, прими меня в свою обитель, чтобы мне быть монахом». Великий Пахомий сказал ему: «В таких престарелых летах как можешь ты подвизаться? Здесь братия подвизаются с самой юности и переносят изнурительные труды потому, что привыкли к ним, а ты в таком возрасте не можешь перенести испытаний подвижнических – ты станешь роптать, а потом уйдешь из обители и начнешь злословить нас». Так он не принял его, то же и во второй день, даже до семи дней. А старец Макарий твердо стоял в своем намерении и все время проводил в посте. Наконец он говорит Пахомию: «Авва, прими меня. И если я не стану поститься, как они, и не буду делать, что они делают, то вели выгнать меня из обители». Великий Пахомий убеждает братию принять его (а братии в одной этой обители и доныне находится тысяча четыреста человек). Так Великий Макарий вступил в эту обитель.

Спустя немного времени наступила Четыредесятница; старец видит, что каждый монах возлагает на себя различный подвиг: один принимает пищу вечером, другой – чрез пять дней, иной всю ночь стоит на молитве, а днем сидит за рукоделием. А он, Макарий, наломавши большое количество пальмовых ветвей, стал в углу и в продолжение всей Четыредесятницы, до самой Пасхи, не принимал хлеба, не касался воды, не преклонял колена, не садился, не ложился и ничего не вкушал, кроме нескольких листьев сырой капусты, да и их ел только по воскресеньям, и то для того, чтобы видели, что он ест, и чтобы самому ему не впасть в самомнение. А ежели когда выходил он из келии для какой-либо нужды, то как можно скорее опять возвращался и принимался за дело. Не открывая уст и не говоря ни слова, он стоял в безмолвии; все занятие его состояло в молитве сердечной и в плетении ветвей, которые были у него в руках. Увидев это, подвижники той обители стали роптать на своего настоятеля и говорить: «Откуда ты привел к нам сего бесплотного человека на осуждение наше? Или его изгони отсюда, или все мы, да будет тебе известно, сегодня же оставим тебя».

Услышав это от братии, великий Пахомий начал расспрашивать о Макарии и, узнав, как он живет, просил Бога открыть ему, кто это такой. И ему было открыто, что это монах Макарий. Тогда Великий Пахомий берет его за руку, выводит вон и, приведши в молитвенный дом, там, где стоял у них жертвенник, облобызал его и сказал ему: «Подойди сюда, честный старче! Ты Макарий и скрывал это от меня! Много уже лет желал я видеть тебя, потому что слышал о делах твоих. Благодарю тебя: ты смирил чад моих – пусть они не превозносятся своими подвигами. Теперь прошу тебя: удались в свое место, ты уже довольно научил нас, молись о нас». Таким образом, по желанию Пахомия и по просьбе всей братии Макарий удалился.

Сказывал нам сей бесстрастный муж еще следующее: «Когда прошел я все подвижническое житие, которое избрал, родилось у меня другое духовное желание: я захотел сделать то, чтобы ум мой в продолжение только пяти дней не отвлекался от Бога и ни о чем другом не мыслил, но к Нему одному обращен был. Решившись на это, запер я свою келию и сени перед нею, чтобы не отвечать никому, кто бы ни пришел. Начал я это с другого же дня, дав уму своему такое приказание: “Смотри, не сходи с небес: там ты с Ангелами, Архангелами, со всеми горними Силами – Херувимами, Серафимами и с Самим Богом, Творцом всяческих; там будь, не сходи с неба и не впадай в чувственные помыслы”. Проведши так два дня и две ночи, я до того раздражил демона, что он сделался пламенем огненным и сожег все, что было у меня в келии; самая рогожа, на которой я стоял, объята была огнем, и мне представлялось, что я весь горю. Наконец, пораженный страхом, я на третий день оставил свое намерение, не могши сохранить ум свой неразвлеченным, и низшел к созерцанию сего мира, дабы то не вменилось мне в гордость».

Однажды я пришел к сему духовному монаху, Великому Макарию, и нашел, что какой-то пресвитер из селения лежал вне его келии. Голова у него так была изъедена болезнию, называемою раком, что самая кость в темени видна была вся. Он пришел к Макарию, чтобы получить исцеление, но сей и на глаза не хотел принять его. Я стал упрашивать Макария и говорил ему: «Молю тебя, умилосердись над сим страдальцем, дай ему по крайней мере какой-нибудь ответ». Святой отвечал мне: «Он недостоин исцеления. Господь послал ему такую болезнь для его вразумления. Если хочешь, чтобы он исцелился, так посоветуй ему с сего времени отказаться от совершения Таинств». Я сказал ему: «Молю тебя, скажи, почему так?». Он отвечал мне: «Сей пресвитер совершал литургию в грехе блудодеяния и за это теперь наказывается. Если он по страху прекратит то, что дерзал делать по небрежности, Бог исцелит его». Когда я пересказал это страждущему, он обещался с клятвою не священнодействовать более. Тогда Макарий принял его и сказал ему: «Веришь ли ты, что есть Бог, от Которого ничто не сокрыто?». Он отвечал: «Верю». Потом Макарий сказал ему: «Ты не должен был посмеваться над Богом». Он отвечал: «Не должен был, господин мой». Великий Макарий сказал: «Ежели ты сознаешь грех свой и наказание Божие, которому подвергся за этот грех, то исправься на будущее время». Пресвитер исповедал грех свой и обещался более не грешить и не служить при алтаре, но стать в ряду мирян. Затем святой возложил на него свои руки, и он в несколько дней выздоровел, оброс волосами и возвратился домой здоровым, прославляя Бога и благодаря Великого Макария.

Сей святой имел разные келии в пустыне, в которых совершал подвиги добродетели: одну в скиту, в самой глубокой пустыне, одну в Ливии, в так называемых Келлиях, и одну в горе Нитрийской. Некоторые из них были без окон – в них, говорят, Макарий проводил Четыредесятницу в темноте. Одна келия была так тесна, что в ней нельзя было и ног протянуть; и еще келия была просторнее других – в ней он принимал посетителей.

Сей боголюбивый муж исцелил такое множество бесноватых, что трудно их и перечислить. При нас принесли к сему преподобному одну благородную и богатую девицу из Фессалоник, что в Ахаии, – она много лет страдала параличом. Принесшие повергли ее близ келии Макария. Святой, сжалившись над нею и помолившись, собственноручно помазал ее святым елеем, непрестанно и более мысленно молился о ней и чрез двадцать дней отпустил ее в свой город здоровою. Пришедши домой на своих ногах, она прислала богатые дары святым.

Также при моих глазах к святому Макарию, духовному врачу всяких безумных страстей, привели отрока, одержимого злым духом. Положив правую руку ему на голову, а левую – на сердце, святой до тех пор молился о нем, пока он не повис на воздухе. Отрок раздулся, как мех, всем телом своим, сделался по весу весьма тяжел и вдруг, вскричавши, стал всеми чувствами извергать из себя воду. Но, когда это кончилось, он опять пришел в прежнюю свою меру. Затем, помазав его святым елеем и окропив освященною водою, Макарий отдал его отцу и приказал, чтобы больной до сорока дней не касался ни мяса, ни вина, и, таким образом, отпустил его исцеленным.

Однажды начали беспокоить Макария Великого тщеславные помыслы, пытаясь вызвать его из келии и внушая ему отправиться в Рим для пользы других, именно для оказания помощи тамошним больным, ибо в нем благодать Господня сильно действовала на духов нечистых. Долго беспокоили его эти помыслы, но он не слушал их. Тогда они, вооружившись на него сильнее, стали гнать его вон. И вот святой упал на пороге своей келии; протянув ноги, выпустил их наружу и говорил демонам тщеславия: «Тащите меня, демоны, если можете: своими ногами я не пойду в другое место; если же можете так унести меня, пойду, куда вы зовете». Он с клятвою говорил им: «Буду лежать так до вечера; если не сдвинете меня, не послушаю вас». Лежав долгое время неподвижно, он встал наконец, когда был уже глубокий вечер. Но с наступлением ночи демоны опять начали беспокоить его. Святой встал, взял корзину, насыпал в нее меры две песку и, положив ее себе на плечи, ходил с нею по пустыне. Здесь с ним встретился Феосевий, строитель, уроженец Антиохии, и сказал ему: «Что ты несешь, авва? Отдай мне свою ношу и не изнуряй себя». Но Макарий отвечал ему: «Я изнуряю того, кто меня изнуряет; не любя трудиться, он внушает мне охоту к странствованию». Долго ходил он так и возвратился в свою келию, изнурив тело.

Еще рассказывал нам раб Христов Пафнутий, ученик сего доблестного подвижника. В один день, когда блаженный и бессмертный Макарий сидел в сенях келии своей и беседовал с Богом, гиена принесла к нему своего детеныша – слепого. Толкнув головою в дверь сеней, она вошла к Макарию, который в это время еще сидел тут, и бросила детеныша к ногам его. Святой Макарий взял его и, плюнув ему в глаза, сотворил молитву, и он тотчас стал видеть, а мать накормила его и ушла с ним. На следующий день гиена принесла святому и блаженному Макарию кожу большой овцы. Увидев сию кожу, святой сказал гиене: «Ты растерзала у кого-нибудь овцу – иначе откуда тебе взять кожу? Я не возьму от тебя того, что добыто несправедливостию». Гиена, опустив голову к земле, стала на колени у ног святого и подавала ему кожу. Но он говорит ей: «Я сказал, что не возьму, ежели не дашь клятвы, что не станешь больше есть овец у бедных». При этом она опять опустила голову, как будто соглашаясь на слова святого. Кожу эту раб Христов отказал святому и блаженному Афанасию Великому. И блаженная раба Христова Мелания сказывала мне, что она брала сию кожу у святого и дивного мужа Макария под именем дара гиены. И что удивительного, если людям, распявшимся миру, и гиена, ими облагодетельствованная, приносит дары во славу Бога и в честь рабов Его?! Тот, Кто пред Даниилом пророком укротил львов, дал смысл и этой гиене.

Говорят еще о святом Макарии, что он с того времени, как крестился, никогда не плевал на землю, а теперь уже шестьдесят лет минуло, как он принял Крещение. Крестился же верный раб Христов и бессмертный Макарий на сороковом году своей жизни.

Видом сей непобедимый подвижник Христов был таков (я должен и об этом сказать тебе, раб Христов: быв его современником, я, недостойный, хорошо знал его): он был согбен и сухощав. Волосы росли только на губе, да еще на конце подбородка было их немного – от чрезмерных трудов подвижнических даже борода не росла у него.

Однажды впал я в великую тоску и, пришедши к сему святому, сказал ему: «Авва Макарий! Что мне делать? Смущают меня помыслы, говоря мне: “Ты ничего не делаешь здесь, ступай отселе”». Святой отец отвечал мне: «Скажи твоим помыслам: “Для Христа я стерегу стены”».

Из множества великих чудес и подвигов славного и доблестного Макария только сии описал я тебе, христолюбивый и любознательный раб Божий!

Дивный муж сей рассказывал нам еще вот какое чудо: во время преподания Таин Христовых (он был пресвитер), я никогда сам не подавал приношения Марку-подвижнику, но замечал, что с жертвенника брал оное Ангел и подавал ему – впрочем, я видел только кисть руки, подающей ему Причастие.

Преподобный Палладий Еленопольский

«Лавсаик, или повествование о жизни святых и блаженных отцов»

О Макарии Египетском

Опасаюсь повествовать и писать о тех многих великих и для неверующего почти невероятных подвигах, которыми наполнена добродетельная жизнь святых и бессмертных отцов – Макария Египетского и Макария Александрийского, мужей доблестных и подвижников непобедимых. Опасаюсь, чтобы не почли меня лжецом, а изречение Духа Святаго ясно показывает, что Господь погубит всех, «говорящих ложь» (Пс. 5, 7).

Но я, по благодати Господней, не лгу, и ты, вернейший Лавс, не сомневайся в подвигах святых отцов – напротив, прославляй сих достославных и истинно блаженных мужей, которые и имена получили соответствующие святым трудам их в подвижничестве.

Первый подвижник Христов, по имени Макарий, был родом египтянин, а второй по времени, но первый по доблестям монашеским, называвшийся Макарием, был александрийский гражданин и продавал закуски.

Прежде расскажу о добродетелях Макария Египетского, который жил девяносто лет и из них шестьдесят провел в пустыне. Пришедши в нее тридцати лет от роду, он, хотя по возрасту был моложе других, в продолжение десяти лет так мужественно переносил труды подвижнические, что удостоился особенного отличия: его называли отроком-старцем, потому что он свыше возраста преуспевал в добродетелях. Сорока лет от роду он получил власть над духами, дар целить болезни и дух пророчества, удостоился также и досточтимого священства. Во внутренней пустыне, называемой Скитом, жили с ним два ученика: один из них был у него слугою и всегда находился при нем для приходивших врачеваться, а другой жил в отдельной келии.

По истечении долгого времени, прозрев в будущее своим проницательным оком, святой говорит служившему при нем ученику именем Иоанн, впоследствии бывшему пресвитером на месте святого Макария (ибо Великий Макарий был удостоен пресвитерства): «Послушай меня, брат Иоанн, и прими благодушно мое увещание: оно будет полезно тебе. Ты – в искушении, тебя искушает дух сребролюбия. Это открыто мне. Я знаю также, что если ты благодушно примешь мое вразумление, то будешь совершен в деле Божием на месте сем и прославишься и зло не приближится к келии твоей; если же не послушаешь меня, с тобою будет то же, что с Гиезием (4Цар. 5:20–27), недугом которого заражен ты». Случилось, что Иоанн, по успении бессмертного Макария, преслушал слова его, а послушал того, кто сребролюбием довел до удавления Иуду. Когда прошло еще пятнадцать или двадцать лет, Иоанн, удерживавший у себя достояние бедных, был поражен такою проказою, что на теле его не было здорового места, на котором бы можно было положить палец. Вот пророчество святого Макария!

Излишне будет и говорить о том, какие блаженный употреблял пищу и питие. Тогда не только между тамошними монахами, но и между беспечнейшими из живущих по другим местам нельзя было найти предававшихся пресыщению; причина этого, с одной стороны, недостаток в необходимом, с другой – ревность по Боге живших там, из коих каждый старался превзойти другого различными подвигами.

Расскажу и о других подвигах сего небесного мужа Макария. Говорят об этом святом, что он непрестанно приходил в восторг и гораздо больше времени проводил в беседе с Богом, нежели в земных занятиях. Рассказывают также и о различных чудесах его.

Один распутный египтянин предался любви к благородной женщине, которая была замужем. Не успев обольстить ее, потому что она была верна своему мужу, за которого вышла девою, бесстыдный прибег к чародею и говорил ему: «Или заставь ее любить меня, или сделай своим искусством то, чтобы муж бросил ее». Чародей, получив от него хорошую плату, употребил свои чары и заклинания. Но, не могши возбудить любви в ее сердце, он сделал, что всем, кто только смотрел на нее, она казалась лошадью. Муж ее, пришедши домой, увидел жену свою в образе лошади. Позвав пресвитеров селения, он ввел их в свой дом и показал им ее, но и они не поняли постигшего ее несчастия. Наконец, к прославлению Бога и к явлению добродетели святого Макария, пришло на мысль мужу отвести ее в пустыню к преподобному.

Когда они пришли, братия стояли у келии святого Макария и, не допуская мужа этой женщины, говорили ему: «Зачем ты привел сюда эту лошадь?». Муж отвечал им: «Чтобы помогли ей молитвы праведного». Они сказали ему: «Что с ней случилось худого?». Он отвечал: «Эта лошадь, которую вы видите, была несчастная жена моя, и я не знаю, как она обратилась в лошадь. Ныне вот уже три дня, как она ничего не ела». Братия, услышав сие, сказали об этом рабу Христову Макарию, который молился уже об этой женщине в своей келии, ибо, когда они еще шли к нему, ему было уже откровение от Бога. Он молился, чтобы ему открыта была причина случившегося, и во время молитвы узнал он все, как что было. Когда же братия объявили святому Макарию, что кто-то привел сюда лошадь, он сказал им: «Вы смотрите не своими глазами: это женщина, какою и создана, она не превратилась (в лошадь), а только глазам обольщенных кажется такою»7. Когда привели к нему ее, он благословил воду и, облив женщину с головы, помолился над ее головою и тотчас сделал, что все смотревшие на нее увидели в ней женщину. Приказав принести ей пищу, он дал ей есть и, таким образом исцелив ее, отпустил с мужем; и они благодарили Бога. А человек Христов дал ей следующее наставление: «Никогда не оставляй посещать церковь, никогда не уклоняйся от приобщения Христовых Таин; несчастие случилось с тобою оттого, что ты уже пять недель не приступала к пречистым Таинам Спасителя нашего».

Вот другое деяние великого его подвижничества. Долгое время жизни своей он делал подземный проход, простиравшийся от его келии на полстадии8, и на конце сего прохода устроил большую пещеру. Когда очень многие беспокоили его, он тайно уходил из своей келии в пещеру, и уже никто не находил его. Один из ревностных учеников Макария рассказывал нам, что святой, пока шел подземным ходом до пещеры, совершал двадцать четыре молитвы и столько же на возвратном пути.

О нем прошел слух, что он воскресил даже мертвого для убеждения одного еретика, отвергавшего воскресение тел9 (об этом чуде подробно рассказывает Руфин). Этот слух был очень силен в пустыне.

Однажды к сему святому мужу был приведен бесноватый юноша. Привела его мать, которая горько рыдала о нем. Его с двух сторон держали двое других юношей. Демон (обитавший в нем) имел такую силу, что, съевши три меры хлеба и выпивши киликийское ведро воды, то и другое извергал и обращал в пар. Съеденное и выпитое им было истребляемо как огнем. (Действительно, есть особый разряд демонов, называемый огненным. Между демонами, как и между людьми, есть различия, зависящие, впрочем, от разности не в существе, а в воле.) Упомянутый юноша, когда не получал достаточного количества пищи от матери, часто ел свое извержение и пил свою мочу. Как мать с плачем и стенаниями о чрезвычайном несчастии своего сына долго просила и молила святого помочь ему, то непобедимый подвижник Христов Макарий, взяв к себе юношу, усердно помолился о нем Богу, и чрез день или два демон перестал мучить его. Тогда святой Макарий сказал матери юноши: «Сколько хочешь, чтобы ел сын твой?». Она отвечала: «Молю тебя, вели ему есть по десяти фунтов10 хлеба». Святой, сильно упрекнув ее за то, что она назначила много, сказал: «Что ты это сказала, женщина!». Помолившись о юноше семь дней с постом и изгнавши из него лютого демона многоядения, святой определил ему меру пищи до трех фунтов хлеба, которые он должен был употреблять, делая свое дело. Таким образом, разрушитель всякого демонского действия – подвижник Христов Макарий, по благодати Божией и богоугодному своему житию исцелив юношу, отдал его матери.

Такие-то славные чудеса совершил Бог чрез верного угодника Своего Макария, которого бессмертная душа пребывает теперь с Ангелами. Я не видел сего святого, ибо за год до моего прихода в пустыню почил этот победитель безумных страстей.

Преподобный Палладий Еленопольский

«Лавсаик, или повествование о жизни святых и блаженных отцов»

О Макарии, совершившем невольное убийство

Один юноша, по имени Макарий, лет восемнадцати от роду, пас скот близ озера, называемого Мариа, и, играя здесь со своими сверстниками, одного их них неумышленно убил. Не сказав никому ни слова, он ушел в пустыню и жил здесь три года в таком страхе к Богу и людям, что оставался все это время без всякого крова и как бы не чувствовал этого, – а земля та сухая, как всем известно, кто там бывал по какому-либо случаю или жил. Наконец Макарий построил себе келию и, живши в ней еще двадцать пять лет, удостоился такой благодати, что находил услаждение в уединении и побеждал демонов.

Долго с ним живя, я спросил у него, как он думает о грехе совершенного им убийства. Он сказал: «Неумышленное убийство послужило для меня поводом к обращению на путь спасения. Так иногда и случайные обстоятельства ведут к добродетели, когда не хотят приступить к добру по свободному расположению: одни из добродетелей зависят от свободного избрания, а другие – от обстоятельств».

О Нафанаиле

Между древними святыми был один доблестный подвижник Христов, по имени Нафанаил. Я не застал его в живых: он почил за пятнадцать лет до прихода моего в гору. Но, встретившись с современниками и сподвижниками сего святого, я охотно расспрашивал их о подвигах сего мужа. Они указали мне и келию его, в которой никто уже не живет по причине близости к населенной стороне. Блаженный тогда еще построил ее, когда отшельники здесь были редки. Вот что рассказывали мне о его подвижничестве.

Он положил себе постоянно пребывать в келии и никогда не отступал от этого правила. Диавол, который всех обольщает и соблазняет, обольстил вначале и его – навел на него тоску и заставил выйти из келии. Святому показалось скучно в прежней келии, он оставил ее и построил себе другую, ближе к селению. Когда окончил ее и прожил в ней три или четыре месяца, является ночью диавол в виде палача с ременным бичом, во вретище и делает шум бичом. Блаженный Нафанаил, разгневавшись на него, сказал ему: «Кто ты и как осмеливаешься делать это в моем пристанище?». Диавол отвечал: «Я тот, который заставил тебя выйти из прежней келии; теперь я пришел выгнать тебя и из этой». Блаженный Нафанаил, узнав, что был прельщен, тотчас возвратился под прежний кров и в продолжение тридцати семи лет ни разу не выходил за порог, противясь диаволу, который столько ему делал, чтобы заставить его выйти из келии, что невозможно и рассказать о том. Между прочим, ненавистник добра употребил и следующую хитрость, чтобы заставить подвижника отступить от принятого правила.

Семь святых епископов посетили однажды святого Нафанаила, и он едва не нарушил своего обета. Когда епископы после посещения помолились и по молитве вышли, подвижник не проводил их ни шагу, чтобы не уступить ненавистнику добра. Тогда диаконы епископов сказали святому: «Ты, авва, гордо поступаешь, что не проводишь епископов». Он сказал им: «Я уважаю владык моих – епископов – и почитаю весь клир; я грешник, отребие всех людей. Но, по своему обету, я умер для всего этого и для всей жизни. У меня есть сокровенная цель, почему я и не проводил епископов; ее знает Господь, ведающий тайны сердца моего».

Диавол, таким образом не достигнув своей цели, принял снова другой вид. За девять месяцев до кончины подвижника он является в образе десятилетнего отрока и будто погоняет осла, который везет корзину с хлебами. В глубокий вечер близ келии подвижника осел упал, и отрок закричал: «Авва Нафанаил, помилуй меня и подай мне руку!». Авва, услышав голос отрока, отворил дверь и, стоя внутри келии, сказал: «Кто ты и чего хочешь от меня?». Диавол отвечал: «Я прислужник такого-то монаха и везу хлебы; у известного тебе такого-то брата вечеря любви, и завтра, в наутрие субботы, нужны будут просфоры. Молю тебя, не оставь меня, чтобы не съели меня гиены». (В тех местах водится много гиен.)

Блаженный Нафанаил стал в нерешимости; чувство сострадания сильно возбудилось в нем, сердце его возмутилось, и, рассуждая, как поступить ему, он говорил себе: «Я должен или преступить заповедь (о вспоможении ближним), или отступить от своего правила (не выходить из келии)». Наконец, размыслив с благоговением, он сказал сам себе: «Лучше мне не нарушать моего правила, которое я исполняю столько лет, чтобы посрамить и победить диавола». Потом, помолившись Господу, подвижник сказал говорившему отроку: «Послушай, отрок или кто бы ты ни был, я верую и служу Тому, Кто владычествует над всяким дыханием. Если ты действительно имеешь нужду в помощи, то мой Бог тебе пошлет ее и ни гиены, ни другое что не повредит тебе, а если ты – искушение, то и это откроет мне мой Бог из того, что будет с тобою». И, затворив дверь, подвижник отошел в глубину келии. А диавол, посрамленный и сим поражением своим, обратился в вихрь и исчез с шумом, подобным тому, какой производят дикие ослы, когда бегут. Такова победа блаженного Нафанаила, таковы и подвижнические добродетели и неодолимая брань его с противником, таковы его житие и конец его славной жизни.

Преподобный Палладий Еленопольский

«Лавсаик, или повествование о жизни святых и блаженных отцов»

О Вениамине

В той же горе Нитрийской был один чудный муж, по имени Вениамин. Его добродетельная жизнь продолжалась восемьдесят лет. За высокие подвиги в добродетели он удостоился дара исцелений, так что только возлагал на болящего руки или давал ему елея, им благословенного, и тот выздоравливал совершенно. И, несмотря на такой дар, за восемь месяцев до успения своего он сделался болен водянкою. Тело его так распухло, что по страданиям он был другим Иовом в наши времена. Епископ Диоскор, бывший тогда пресвитером горы Нитрийской, взявши нас, меня и блаженного Евагрия, сказал нам: «Подите посмотрите на нового Иова, который при такой болезни неисцельной сохраняет необыкновенное благодушие». Пришедши, мы взглянули на его тело – оно так опухло, что кистями обеих рук нельзя было охватить его мизинца. Не в силах будучи смотреть на такую страшную болезнь, мы отвратили от него глаза свои. Тогда блаженный Вениамин сказал нам: «Помолитесь, чада, чтобы не сделался болен мой внутренний человек. А от тела этого и когда был я здоров, не видел пользы, и, когда болен, не вижу вреда». В те восемь месяцев он постоянно сидел в стуле огромной широты, потому что лечь в постель не мог. И в таком неисцелимом недуге он еще врачевал других от различных болезней.

Я нарочно рассказал о болезни сего святого, чтобы нам не казалось странным, если видим, что и праведных мужей постигает иногда бедствие. Когда сей великий муж скончался, то вынули порог и косяки у дверей, чтобы можно было вынести тело из келии – так опухло тело блаженного и досточтимого отца Вениамина.

Об Аполлонии

Некто именем Аполлоний, из купцов, отрекшись мира, поселился в горе Нитрийской. Так как по преклонности лет он уже не мог выучиться ни ремеслу, ни чтению, то в продолжение двадцатипятилетнего пребывания в горе подвизался таким образом: покупая в Александрии на свои деньги, приобретенные собственными трудами, всякие врачебные и келейные потребности, он снабжал ими всю братию во время болезни. Бывало, с раннего утра до девятого часа дня ходит около обителей и монастырей по всем кущам, отворяет двери и смотрит, не лежит ли кто. С собою он носил изюм, гранатовые яблоки, яйца, пшеничный хлеб – все, что бывает нужно больному. Такой полезный образ жизни вел раб Христов до глубокой старости. Перед смертию он передал все свои вещи другому, подобному себе, упросив его проходить это служение. Так как в горе той живет до пяти тысяч монахов, то подобный присмотр и нужен в такой пустыне.

О Паисии и Исаии

Были два брата, по имени Паисий и Исаия. Отец у них был испанский купец. Разделив по смерти своего родителя оставшееся движимое имущество, которое заключалось в деньгах (пяти тысячах золотых монет), в одеждах и рабах, они стали рассуждать между собою и советоваться, какую избрать им жизнь. «Если станем продолжать торговлю, – говорили они, – которую вел отец наш, то и наши труды после нас останутся другим, не говоря уже об опасностях, которые можем встретить: нападут разбойники, поднимется на море буря. Пойдем лучше в монахи – тогда мы и от отцовского имения получим пользу, и душ своих не погубим». Намерение идти в монахи обоим понравилось, но в исполнении его они поступили неодинаково. Они разделили деньги и все прочее имущество – оба с тем намерением, чтобы угодить Богу, но различным образом жизни. Один все раздал на монастыри, церкви и темницы и, выучившись ремеслу для своего пропитания, посвятил себя подвижничеству и молитве, а другой, не истратив ничего на это, построил себе монастырь для небольшого числа братий, принимал странных, лечил больных, покоил престарелых, всякому бедному подавал милостыню, а по субботам и воскресеньям устроял три или четыре трапезы и угощал неимущих – вот на что иждивал он свое имущество!

Когда они оба скончались, братия, похваляя их житие, пришли в разногласие между собою, так как оба они были совершенны в добродетели. По мнению одних, выше была жизнь Паисия, который с самого начала отвергся всего, а по мнению других, – жизнь Исаии, который благотворил нуждающимся. Когда между братиями произошел спор о различии образа жизни сих блаженных, и особенно о том, кто больше достоин похвалы, они пошли к блаженному и святому Памво и, предложив ему на суд спор свой, просили сказать, чье житие совершеннее.

Памво говорит им: «Пред Господом оба равно совершенны: тот, который принимал всякого и покоил, совершал дело Авраама, а другой, для благоугождения Богу, возлюбил непреклонную ревность пророка Илии». Тогда одни стали говорить ему: «Припадаем к стопам твоим, скажи нам, как можно им быть равным?». Одни выше ставили подвижника и говорили, что он, продав все и раздав нищим, исполнил заповедь евангельскую и непрестанно подвизался в молитвах: всякий день, час и ночь нес крест, последуя Спасителю. А другие, напротив, говорили в пользу другого: «Помилуй, он показал столько милосердой любви ко всем нуждающимся – ходил по улицам и по дорогам, чтобы искать бедных, собирал их и всем довольствовал; таким образом, врачуя больных и помогая им, он успокоил не одну свою душу, но и души многих других». Блаженный Памво отвечал: «Опять скажу вам: оба равны пред Господом и обе стороны должны согласиться со мною. Паисий без столь высокого подвижничества не заслужил бы того, чтобы сравнивать его с благим Спасителем нашим. Исаия, который успокаивал странников и служил бедным, тоже по возможности уподобился Господу, Который говорит: «…не приидох, да послужат Ми, но послужити» (Мф. 20, 28). Исаия также служил, и хотя труды по видимому отягощали его, но вместе давали ему и успокоение. Подождите немного, чтобы мне получить откровение о них от Бога; придете после и узнаете».

По прошествии нескольких дней они опять пришли к великому отцу спросить о них. Блаженный сказал им в ответ, что видел их обоих стоящими вместе пред Богом в раю.

Преподобный Палладий Еленопольский

«Лавсаик, или повествование о жизни святых и блаженных отцов»

О Памво

В Нитрийской же горе жил блаженный Памво, учитель епископа Диоскора, Аммония и братьев Евсевия и Евфимия, также Оригена, племянника Драконтия, славного и дивного мужа. Множеством великих совершенств и доблестей украшался этот Памво. Но венцом великих совершенств его было такое презрение к золоту и серебру, какого требует слово Господне.

Блаженная Мелания рассказывала мне, что она вскоре по прибытии из Рима в Александрию, услышав от блаженного пресвитера Исидора-странноприимца о добродетельном житии Памво, в сопутствии самого Исидора отправилась к нему в пустыню. «Принесла я с собой, – говорила она, – ящичек с тремястами литр5 серебра и просила его принять это приношение от моих стяжаний. Он сидел и плел ветви и, не оставляя своей работы, дал мне только словесное благословение, сказав: “Бог наградит тебя”. Потом сказал эконому Оригену: “Возьми это и употреби на нужды братии, живущей в Ливии и по островам: сии монастыри скуднее прочих”. а из живущих в Египте братий никому не велел давать из этих денег, потому что страна сия, говорил он, плодороднее других».

«Я стояла, – говорит Мелания, – и ждала, что он почтит меня благословением или хотя слово скажет в похвалу за такое приношение, но, ничего не слыша от него, сама сказала ему: “Господин мой, да будет тебе известно, что серебра здесь триста литр”. Он и при этом не показал никакого внимания и отвечал мне, даже не взглянув на ящичек: “Дочь моя! Кому ты принесла это, Тому не нужно сказывать, сколько тут весу: Он взвесил горы и холмы поставил весом, тем паче знает вес твоего серебра. Если бы ты отдала его мне, то хорошо было бы сказать и о его количестве, но если ты принесла его Богу, Который не отвергнул и двух лепт6, но еще оценил их дороже всех других приношений, то молчи и будь спокойна”».

«Так домостроительствовала благодать Господня, – говорила блаженная, – когда пришла я в Гору! По малом времени раб Божий почил без болезни и без всякого страдания телесного. Он плел корзину и послал за мною. Когда вплетен был уже последний прут, он сказал мне: “Возьми эту корзину из моих рук на память обо мне – другого ничего не могу оставить тебе”. Он отошел, предав дух свой Господу, без болезни семидесяти лет от роду. Обвив тело святого тонким полотном и положив его во гроб, я оставила пустыню, а корзину ту буду беречь у себя до самой смерти».

Говорят также, что Памво пред своею смертию, в самый час преставления, сказал стоявшим при одре его пресвитеру и эконому, Оригену и Аммонию, мужам известным по жизни: «С того времени, как, пришедши в эту пустыню, построил я себе келию и стал жить в ней, не провел я ни одного дня без рукоделия; не помню, чтобы когда-нибудь съел кусок хлеба, данный кем-нибудь даром; до сего часа не раскаиваюсь ни в одном слове, которое сказал я; и теперь отхожу к Богу так, как бы еще не начинал служить Ему». Рабы Христовы Ориген и Аммоний точно подтверждали это и сказывали нам еще, что, когда спрашивали Памво о чем-либо из Писания или касательно жизни, он никогда не отвечал на вопрос тотчас, но говорил, что еще не нашел ответа. Часто проходило месяца три, а он не давал ответа, говоря, что еще не знает, что отвечать. Памво из страха Божия был весьма осмотрителен в своих ответах, так что их принимали с благоговением, как бы изречения Самого Бога. Этою добродетелию, то есть осмотрительностию в слове, говорят, он превосходил даже Антония Великого и всех святых.

О Пиоре

Между прочими деяниями святого Памво рассказывают еще следующее. Однажды блаженный Пиор, подвижник, пришел в его келию со своим хлебом. Когда Памво упрекнул его, для чего он так сделал, Пиор отвечал ему: «Для того, чтобы тебе не быть в тягость». Памво молча отпустил его. Спустя несколько времени приходит Великий Памво в келию Пиора также со своим хлебом, который был уже и размочен у него. На вопрос Пиора, зачем он принес хлеб размоченный, Памво отвечал: «Чтобы и мне не быть тебе в тягость, я сам размочил хлеб».

Об Аммонии

Аммоний, бывший учеником Великого Памво, вместе с тремя другими братиями и двумя сестрами, достигши самой высокой степени боголюбия, поселились в пустыне и построили два особых монастыря: братья – мужской, а сестры – женский, на довольном расстоянии один от другого. Между тем Аммония в одном городе пожелали иметь епископом, ибо великий сей муж обладал ученостию необыкновенною. Посланные от города пришли к блаженному епископу Тимофею и просили его рукоположить им Аммония во епископа. «Приведите его ко мне, – отвечал епископ, – и я рукоположу вам его». Взяв с собою довольно людей, они пошли за ним. Но Аммоний бежал. Видя наконец, что его догоняют, он остановился и стал их упрашивать. Когда же те не слушали, он поклялся им, что не примет сана и не может оставить пустыню. Когда и это не подействовало, он при всех взял ножницы и совсем отрезал у себя левое ухо до корня, сказав: «Теперь вы должны увериться, что мне нельзя принять сана, к которому меня принуждаете, ибо закон повелевает не допускать того к священству, у кого отрезано ухо». После сего они, оставив его, ушли и, пришедши к епископу, рассказали об этом. Тот им говорит: «Закон этот пусть наблюдают иудеи, а ко мне ежели приведете хотя и безносого, только достойного по жизни, я рукоположу его». Граждане пошли опять упрашивать Аммония. Когда святой муж стал отказываться, они хотели было вести его насильно. Но он поклялся отрезать и язык у себя, если станут принуждать его. После этого его отпустили и ушли.

Пищу Аммония с молодых лет до самой кончины составляли сырые овощи: он не ел ничего готовленного на огне, кроме хлеба. Знал он все книги Ветхого и Нового Завета наизусть и многократно перечитал писания знаменитых мужей – Оригена, Дидима, Пиерия и Стефана. Об этом свидетельствуют и великие отцы пустыни. Рассказывают и о его пророчествах. Назидательнее его никто другой не был для братий, живших в пустыне. Блаженный Евагрий, муж духоносный и строгий в суждении, так отзывался о нем: «Не видывал я человека бесстрастнее его». Во время отбытия Великого Аммония в Константинополь по нуждам пустынножителей сей блаженный (Евагрий) по убеждению святых епископов, пришедших из разных областей, и здешних пустынников восприял от купели Святого Крещения Руфина, тогдашнего преторианского префекта, который сам много раз просил его об этом. Крещение совершено было в присутствии сих епископов в той церкви, которую построил сам Руфин для положения в ней святых, на самых гробницах. Во всем послушный преподобному Аммонию, Руфин почтил Евагрия достойно его святой жизни. Аммоний спустя немного времени почил и положен в храме, называемом Руфиновым. Его гробница, говорят, исцеляет от простуды.

Преподобный Палладий Еленопольский

«Лавсаик, или повествование о жизни святых и блаженных отцов»

Об Аммуне

Арсисий Великий сказывал мне, как жил Аммун. Оставшись после родителей сиротою, он на двадцать втором году от роду принужден был своим дядею вступить в супружество. Не могши противиться настоятельному требованию дяди, он решился обвенчаться, сидеть при брачном торжестве и выполнить все брачные обряды. Но, как скоро вышли все провожавшие их в брачный покой, блаженный Аммун запирает дверь и, севши, начинает беседовать с блаженною своею супругою и говорит ей: «Приди сюда, госпожа и сестра моя, я поговорю с тобою. В браке нашем особенно хорошего ничего нет. Так, хорошо мы сделаем, ежели с нынешнего же дня станем спать порознь. Сохраняя таким образом девство свое неприкосновенным, мы угодим и Христу». Вынув потом из-за пазухи Библию, он как бы от лица апостолов и Самого Спасителя начал читать ее юной девице, незнакомой с Писанием, изъясняя ей большую часть прочитанных мест своим богопросвещенным умом, и наставлял ее в девственной и непорочной жизни, так что она, исполнившись благодатию Христовою, сказала: «И я, господин мой, решилась с радостию проводить святую жизнь и буду делать все, что повелишь мне». «Я повелеваю и прошу, – отвечал он, – чтобы каждый из нас отселе жил особо». Но это еще было тяжело для нее, и она сказала: «Останемся в одном доме, только ложе у нас будет раздельное». Так жил он с нею в одном доме лет восемнадцать.

День весь работал в саду и в бальзамовой роще (он занимался добыванием бальзама). Бальзамовый куст растет так же, как виноград, и, для того чтобы его возделывать и ходить за ним, требуется много трудов. Повечеру, пришедши домой и помолившись, он вместе с супругою вкушал пищу, потом возносил ночные молитвы и совершал молитвословия, а весьма рано поутру уходил в свой сад. Когда таким образом оба они достигли бесстрастия – молитвы святого Аммуна воздействовали, – наконец блаженная и говорит ему: «Я имею нечто сказать тебе, господин мой; если ты меня послушаешь, я удостоверюсь, что ты меня истинно по Богу любишь». Он сказал ей: «Говори, что ты хочешь сказать». Она продолжала: «Ты муж благочестивый и подвизаешься в правде, и я ревную житию твоему; точно, нам лучше жить особо; многие получат от сего пользу. А теперь, когда ты непорочно живешь со мною о Господе, столь великое твое совершенство любомудрия от всех сокрыто из-за меня; это неблагоразумно». Поблагодарив ее и воздав хвалу Богу, Аммун говорит ей: «Хорошо ты вздумала, госпожа и сестра моя; если тебе угодно, оставайся ты в этом доме, а я пойду построю себе другое жилище».

Разлучившись с нею, он пошел внутрь Нитрийской горы – на ней в то время не было так много монастырей, – построил себе двухэтажную келию, и, прожив еще двадцать два года в пустыне и достигши до высоты подвижнической добродетели, святой Аммун скончался или, лучше, почил в монашеской жизни шестидесяти двух лет от роду. Со своею супругою виделся он в год два раза.

Когда он жил уже один в Нитрийской горе, рассказывают, принесли к нему скованного цепями отрока, находившегося в бешенстве, которое открылось в нем от укушения бешеною собакою. От несносной боли отрок всего себя искусал до крови. Святой Аммун, видя родителей его, пришедших просить о сыне, сказал им: «Что вы меня утруждаете, требуя того, что превышает мои силы? У вас в руках готова помощь! Вознаградите вдовицу, у которой вы тайно закололи вола, и отрок ваш будет здоров». Пораженные уликою, они с радостию исполнили, что было велено. И по молитве Аммуна отрок стал здоров.

Однажды несколько человек пришли к нему чтобы его видеть. Святой муж, испытывая их, сказал: «Привезите мне одну бочку воды, чтобы у меня ее довольно было для принятия приходящих». Они обещали привезти бочку. Но, вышедши из келии, один из них стал жалеть, что дал обещание, и говорит другому: «Не хочу губить своего верблюда: он падет, если везти на нем бочку». Услышав это, другой запряг своих ослов и с большим трудом ввез бочку в гору. Аммун шел навстречу и спрашивает его: «Отчего это пал верблюд твоего товарища в то самое время, как ты шел сюда?». Тот, возвратившись, действительно увидел, что верблюда растерзали гиены.

Много и других чудес совершил муж сей. О следующем чуде его рассказывает блаженный Афанасий Александрийский в описании жития Антониева. Однажды ему нужно было перейти чрез реку Ликон с Феодором, учеником своим, а раздеться он стыдился, чтобы не увидеть своей наготы. Находясь в таком раздумье, он вдруг явился на той стороне реки, как бы в исступлении перенесенный Ангелами. Братия же переплыли реку. Когда он пришел к Антонию, то Антоний первый ему стал говорить: «Бог открыл мне многое о тебе и о твоем преставлении возвестил мне. Потому я и приглашал тебя к себе так настоятельно, чтобы, видя друг друга, мы могли взаимно помочь один другому». Он указал ему жилище в одном самом уединенном месте и просил не уходить отсюда до преставления. И когда Аммун скончался в своем уединении, блаженный Антоний видел, как Ангелы возносили душу его на небо. Таковы жизнь и кончина Аммуна. Та река Ликон есть не что иное, как глубокий рукав огромного Нила, и мне даже в лодке страшно было переправляться чрез нее.

Об Оре

В сей же горе Нитрийской был чудный подвижник по имени Ор. В его монастырях было до тысячи братий. Вид имел он ангельский. Ему было девяносто лет от роду, но тело его ничего не потеряло: лицо у него было светлое и бодрое и с первого взгляда оно внушало почтение к себе. Сначала долгое время подвизался он в дальней пустыне, но впоследствии основал монастыри в ближней и на месте болота развел деревья, тогда как тут их совсем не было, так что в пустыне разросся густой лес. Жившие с ним отцы сказывали нам, что там даже и куста не было, когда этот муж пришел сюда из пустыни. Развел он этот лес для того, чтобы братиям, собиравшимся к нему, не было нужды ходить по сторонам за необходимыми припасами; о них он прилагал всякое попечение, молился Богу и сам трудился ради их спасения, дабы у них не было недостатка ни в чем необходимом и чтобы никакого предлога не имели они к нерадению.
Сначала, живя в пустыне, он питался травами и сладкими кореньями, воду пил, когда находил, и все время проводил в молитвах и пении. Когда же достиг глубокой старости, явился ему в пустыне Ангел во сне и сказал: «Ты будешь в язык великий, и великое множество людей будет вверено руководству твоему. Спасется чрез тебя десять тысяч, и все, сколько ты приобретешь здесь, будут повиноваться тебе в будущем веке. Оставь всякое сомнение, – продолжал Ангел, – в необходимых потребностях не будет у тебя недостатка до самой смерти твоей, когда только ни призовешь Бога». Выслушав слова сии, он пошел в ближнюю пустыню и, выстроив себе небольшую хижинку, жил в ней сначала один, довольствовался одними овощами, да и тех вкушал в неделю часто только по однажды.

Он был совсем неученый, но по выходе из пустыни в населенное место ему дана была от Бога такая благодать, что он наизусть знал Священное Писание. Когда братия подавали ему Библию, он тотчас начинал читать, как грамотный. Получил он и другую благодать: именно власть изгонять бесов, так что многие из одержимых ими громко проповедовали о его житии, хотя он и не хотел того. Совершил он много и других исцелений. Поэтому стеклись к нему три тысячи монахов. Видев их, он радостно приветствовал и лобызал их. Сам, своими руками умывал им ноги и потом предлагал поучение.

В Писании он был весьма сведущ, так как получил сию благодать от Бога. Изъяснив многие главы из Священного Писания и преподав православное учение о вере, он приглашал их к молитвословию, ибо великим мужам обычно не прежде приступать к плотской трапезе, как уже напитав свои души духовною пищею – эта пища есть принятие Тела Христова. По приобщении и по принесении Богу славословия Ор приглашал братий к трапезе, а сам во время стола предлагал добрые и полезные наставления и беседовал с ними о спасении.

Он славился и своею распорядительностию. Так, множеству монахов, которые собирались к нему, он в один день выстраивал келии. Для этого он созывал всю наличную братию, и один готовил у него глину, другой – кирпичи, иной черпал воду. Когда келии были готовы, приходящие получали от него все нужные вещи. Пришел к нему один лжебрат со своим собственным платьем, которое было у него спрятано, и Ор пред всеми обличил его. Оттого никто не смел лгать пред ним, ибо все знали, какую благодать приобрел он себе своею святою жизнию. Сонм монахов, когда они были с ним в церкви, подобился ликам Ангелов, хвалящих Бога.

Вся братия свидетельствует о его великих добродетелях, а особенно раба Божия Мелания, прежде меня приходившая в сию Гору. Сам я не застал его в живых. Рассказывая о великих совершенствах сего мужа, она говорила, что он не лгал и не божился, никого не злословил и без нужды никогда не говорил.

Преподобный Палладий Еленопольский

«Лавсаик, или повествование о жизни святых и блаженных отцов»

О сребролюбивой девственнице

В Александрии была одна девственница – впрочем, по имени только, ибо хотя имела наружность смиренную, но в душе была скупа, сварлива и до крайности пристрастна к деньгам, больше златолюбивая, нежели христолюбивая: из своего имущества никогда не подавала она ни одного овола4 ни страннику, ни бедному, ни монаху, ни девственнице, ни несчастному, ни в церковь. Несмотря на многие увещания святых отцов, она не свергала с себя тяжести богатства. Были у нее и родные, и она взяла к себе на воспитание дочь сестры своей. Ей-то день и ночь обещала она свое имущество, отвергшись сама небесной любви. А и это есть одно из обольщений диавола, что он порождает в человеке недуг любостяжания под предлогом родственной любви.

О родстве у него совсем нет заботы – это видно из того, что он научил братоубийству, матере-убийству и отцеубийству, как известно из Священного Писания. Иногда кажется, он побуждает пещись о родных, но делает сие не по благорасположению к ним, а для того, чтобы увлечь душу к неправедному делу, верно зная сказанное – «неправедницы Царствия Божия не наследят» (1Кор. 6, 9). Кто водится духовным разумением и Божественною любовию, тот может, и не оставляя попечения о своей душе, помогать родным в нуждах и доставлять им различные пособия, но, кто всю душу свою поработил заботе о родных, тот подлежит суду закона за то, что мало ценил свою душу. И священный псалмопевец Давид так поет о тех, которые пекутся о душе в страхе Божием: «кто взыдет на гору Господню» (вместо того, чтобы сказать: редкий), «или кто станет на месте святем Его? Неповинен рукама и чист сердцем, иже не прият всуе душу свою» (Пс. 23, 3–4). А приемлют всуе душу свою те, кои думают, будто она разрушается вместе с этою плотию, и не радят о добродетелях духовных.

Сию девственницу, носившую только это имя, а нравом чуждую подвижничества, захотел излечить от недуга любостяжания святейший Макарий, пресвитер и надзиратель богадельни для увечных, и придумал следующее средство. Надобно заметить, что в молодости своей он обделывал камни. Вот он, пришедши к ней, говорит: «Попались мне дорогие камни – изумруды и яхонты; краденые они или купленные, не умею сказать, только эти камни бесценные. Хозяин продает их за пять сотен червонцев. Если тебе угодно купить их, дай мне эти деньги. Камни ты можешь употребить на наряды для своей племянницы». Девственница, всею душою привязанная к племяннице, обрадовавшись случаю нарядить ее, падает в ноги Макарию и говорит: «Сделай милость, не отдавай их никому!». Святой муж приглашает ее к себе. «Дойди, – говорит, – до моего дома и посмотри камни». Но она не захотела этого и тут же отдала ему пять сотен червонцев, говоря: «Прошу тебя, достань их, как хочешь: мне не хочется видеться с человеком, который продает их». Святой Макарий, взяв от нее пять сотен червонцев, употребил их на нужды богадельни.

Прошло много времени, а девственница стыдилась напомнить ему о камнях, потому что этот муж пользовался в Александрии большим уважением, как старец весьма благочестивый и милостивый (он жил около ста лет, и я еще застал его в живых). Наконец, нашедши его в церкви, говорит ему: «Что ж те камни, за которые мы дали пять сотен червонцев?». Он отвечал ей: «В тот же самый день, как ты дала мне деньги, я и заплатил их за камни, и, если хочешь увидеть их, пойди в мой странноприимный дом – там лежат эти камни. Посмотри, понравятся ли они тебе; в противном случае возьми свои деньги назад». Девственница пошла с радостию.

Странноприимный дом имел два отделения: в верхнем помещались женщины, а в нижнем – мужчины. Когда она пришла к дому, святой вводит ее в ворота и говорит: «Что угодно тебе сперва видеть – яхонты или изумруды?». «Что хочешь», – отвечает она. Макарий повел ее наверх и, указывая на женщин увечных, слепых, сказал ей: «Это вот яхонты!». Потом свел ее вниз и, указывая на таких же мужчин, сказал: «А это изумруды! И я полагаю, что драгоценнее этих нигде не найти! Если они не нравятся тебе, возьми свои деньги назад». Пристыженная, девственница вышла и, пришедши домой, занемогла от великой печали, потому что сделала доброе дело не по любви к Богу, а против воли. После, когда девица, о коей заботилась она, по выходе замуж умерла бездетною и когда она уже сама стала употреблять свое имущество как должно, она благодарила старца.

О нитрийских подвижниках

Посетив многих святых и прожив года три в монастырях около Александрии, где видел до двух тысяч великих весьма ревностных и доблестных мужей, украшенных всякою добродетелию, я оттуда пошел в Нитрийскую гору. Между этою горою и Александриею находится озеро, называемое Мариа́. Оно простирается миль на семьдесят. Переплыв его, через полтора дня пришел я к горе со стороны полуденной; к сей горе прилежит большая пустыня, простирающаяся даже до Ефиопии, Мазиков и Мавритании. По горе живет до пяти тысяч мужей, которые ведут различный образ жизни – кто как может и хочет, так что можно там жить по одному, и по двое, и многим вместе. У них семь пекарен, в которых готовят хлебы и для себя, и для отшельников, удалившихся в большую пустыню, числом до шестисот. Прожив в сей горе целый год и получив великую пользу от блаженных и преподобных отцов, каковы Арсисий Великий, Путуваст, Агион, Хроний и Серапион, я, возбужденный многими их рассказами о древнейших духовных отцах, пошел в самую глубину пустыни.

В этой горе Нитрийской только одна церковь, весьма обширная. Подле церкви находится странноприимный дом, в котором содержат странника во все время пребывания его в горе, хотя бы оно продолжалось два или три года, пока он не захочет оставить гору. Ему дозволяют жить без дела только одну неделю, а в следующие дни ему дают дело или в саду, или в пекарне, или на поварне. Если же странник – человек знатный, то ему дают читать книги, но беседовать ни с кем не дозволяют до шестого часа дня. В этой горе живут и врачи и аптекари. Употребляют здесь и вино и продают его. Платье себе делают все сами, своими руками, так что в этом отношении они не знают нужды. По наступлении вечера можно стать и слышать в каждой келии хвалебные песни и псалмы, воспеваемые Христу, и молитвы, воссылаемые на небеса, – иной подумал бы, что он восхищен и перенесся в рай сладости. В церковь собираются только по субботам и по воскресным дням. При этой церкви восемь пресвитеров, но, доколе жив первый пресвитер, прочие не служат, не судят и не говорят поучений, а только совосседают с ним в безмолвии.

Великий Арсисий и с ним многие другие святые старцы, которых мы видели, были современниками блаженному Антонию. Из них Великий Арсисий сам мне рассказывал, что он знал и Аммуна Нитрийского, душу которого видел Великий Антоний, когда ее приняли Ангелы и возносили на небо. Говорил он еще, что знал и Пахомия Тавеннского, имевшего дар пророческий и бывшего архимандритом трех тысяч мужей. О его добродетелях расскажу после.

Преподобный Палладий Еленопольский

«Лавсаик, или повествование о жизни святых и блаженных отцов»

О Потамиене

Блаженный Исидор-странноприимец рассказывал мне, что он, быв у святого и блаженного Антония, слышал от него нечто такое, что стоит записать. Именно: одна прекрасная лицом девица, Потамиена, во время Максимина-гонителя была рабою у какого-то сластолюбца. Господин долго старался обольстить ее различными обещаниями, но не мог. Наконец, пришедши в ярость, он представил ее тогдашнему александрийскому префекту как христианку, которая хулит настоящее правительство и царей за гонения, и обещал ему довольно денег за наказание ее. «Ежели ты, – говорил он, – убедишь ее согласиться на мое желание, то не предавай ее истязанию, а, когда она по-прежнему будет оставаться непреклонною, умори ее в мучениях». «Пусть же, – говорил он, – живая не смеется над моею страстию».

Привели мужественную девицу пред судилище и начали терзать тело ее разными орудиями казни, в то же время и уговаривали ее различными словами, но она оставалась непоколебимою в своей душе, как стена. Тогда судия избирает из числа орудий казни самое страшное и мучительное: он приказывает наполнить большой медный котел смолою и поджечь его сильнейшим огнем. Когда смола стала клокотать и кипеть, безжалостный судия обращается к блаженной девице и говорит: «Или ступай покорись воле твоего господина, или знай – я прикажу бросить тебя в этот котел». Потамиена отвечала: «Можно ли быть таким несправедливым судиею, чтобы приказывать мне повиноваться сладострастию?». Разъяренный судия повелевает раздеть ее и ввергнуть в котел. Тогда она вскрикнула и сказала: «Заклинаю тебя жизнью императора, которого ты боишься, – прикажи по крайней мере не раздевать меня, если ты уже присудил мне такую казнь, а вели понемногу опускать в смолу, и ты увидишь, какое терпение даровал мне Христос, Которого ты не знаешь». Таким образом, ее понемногу опускали в котел в продолжение часов почти трех, пока она не испустила дух, как скоро смола уже захватила у нее горло.

О слепце Дидиме

В Церкви Александрийской тогда было много святых мужей и жен, усовершившихся в добродетели и достойных наследовать «землю кротких». В числе их подвизался и блаженный писатель Дидим, совсем слепой. Я сам видел его раза четыре, когда назад тому лет десять ходил к нему. Он скончался восьмидесяти пяти лет. Слепцом сделался он, как сам мне рассказывал, еще по четвертому году, грамоте не учился и никаких учителей не знал: свой природный ум был для него верным наставником. Он украсился такою благодатию духовного ведения, что на нем самым делом исполнилось сказанное: «Господь умудряет слепцы» (Пс. 145, 8). Книги Ветхого и Нового Завета знал он все до слова, а догматы изучал так тщательно и учение, в них содержащееся, излагал так тонко и основательно, что ведением превзошел всех древних.

Однажды он заставлял меня сотворить молитву в своем доме, и как я не хотел, то он рассказал мне вот что: «В эту келию три раза входил блаженный Антоний посетить меня, и, когда я предлагал ему сотворить молитву, он тотчас преклонял колена в сей самой келии, не дожидаясь, чтобы я повторил приглашение, – так он научил меня послушанию самым делом. И ты, если последуешь его житию, как монах и пришелец ради добродетели, брось всякое упрямство».

Он же рассказывал мне еще следующее: «В один день я размышлял о жизни гонителя, несчастного царя Юлиана. Мне так было грустно от этих мыслей, что я ничего не вкушал до позднего вечера. И вот, сидя на скамье, заснул я и вижу в видении: мимо меня скачут на белых конях всадники и кричат: “Скажите Дидиму – сего дня, в седьмом часу, Юлиан скончался; встань и ешь и пошли весть епископу Афанасию на дом, чтобы и он узнал об этом”». «Я заметил, – сказал Дидим, – час и день, неделю и месяц – так и оказалось».

Об Александре

Рассказывал мне этот писатель Дидим об одной служанке, по имени Александра. Оставив город, она заключилась в гробнице и получала что нужно через отверстие, а сама не показывалась на глаза ни мужчинам, ни женщинам лет около десяти. В десятое лето почив, сия блаженная, говорят, сама себя приготовила к погребению. Женщина, которая к ней ходила, пришедши по обыкновению, не получила ответа и сказала нам об этом. Мы отправились, открыли вход в пещеру гроба, вошли туда и увидели, что она почила.

Говорила нам о ней и приближенная Мелания Римляныня, о которой в свое время и в своем месте расскажу. «Не могла я, – говорит она, – видеть сию блаженную в лице, но, ставши у отверстия, просила ее открыть причину, по которой оставила она город и заключила себя во гробе. Она отвечала мне через отверстие: “Один человек сходил с ума по мне. Чтобы не огорчать и не бесчестить его, я лучше решилась заключить себя живою в этой гробнице, нежели соблазнить душу, созданную по образу Божию”. Когда я сказала ей: “Как же ты, раба Христова, выносишь это, что совсем никого не видишь, а одна ратуешь против скорби и помыслов?” – она отвечала: “С самого утра, часа до девятого, я молюсь и с час пряду лен, в остальные часы припоминаю себе сказания о вере святых отцов и патриархов, о подвигах блаженных апостолов, пророков и мучеников. Когда наступает вечер, я, принесши славословие Господу моему, ем свою долю хлеба, а ночь всю провожу в молитве, ожидая конца своего, когда разрешусь отселе с благою надеждою и явлюсь лицу Христову”».

Расскажу теперь и о тех, которые, имея вид благочестия, жили в небрежении о душе своей, – расскажу к похвале усовершившихся в добродетели и для предостережения читателей.

Преподобный Палладий Еленопольский

«Лавсаик, или повествование о жизни святых и блаженных отцов»

Об Исидоре-странноприимце

Сначала пришел я в город Александрию, во второе консульство великого царя Феодосия (ныне за свою правую веру во Христа пребывающего со Ангелами), и в этом городе встретил мужа дивного по жизни, украшенного всеми совершенствами – и словом, и нравом, и ведением. То был пресвитер Исидор, странноприимец Александрийской Церкви. Первые годы юности, говорят, провел он в пустыне в трудах подвижничества. Видел я и келию его в горе Нитрийской. Ему было лет семьдесят, когда я пришел к нему. Проживши еще пятнадцать лет, он скончался в мире.

Сей святой муж до самой кончины своей не носил льняной одежды, кроме покрова на голове, не ходил в баню, не касался мяса, никогда не вкушал пищи до сытости. А между тем, по милости Божией, тело его было так полно, что все, кто не знал жития его, думали, что он живет весьма роскошно. Если б стал я рассказывать подробно о каждой добродетели, то у меня недостало бы времени для рассказа. Он был так кроток, человеколюбив и миролюбив, что самые враги его, которых он имел по причине своей правой веры во Христа, уважали, можно сказать, тень сего мужа за чрезвычайную его доброту. А духовную благодать святой муж сей имел столь великую и такое ведение Священного Писания и разумения божественных догматов, что даже во время трапезы, в часы, когда с братиею, по обыкновению, принимал пищу, ум его приходил в восторг и уединял его. Когда его просили рассказать, что было во время этого восторга, он говорил: «Я странствовал мыслию, быв восхищен таким-то созерцанием». Я и сам часто видел, как он плакал во время трапезы. На вопрос мой о причине слез он отвечал: «Стыдно мне, разумному созданию, питаться бессловесною пищею; мне бы следовало быть в раю сладости и там насыщаться нетленною снедию, по данной нам от Христа власти».

В Риме он был известен всему сенату и женам вельмож с того времени, как приходил туда, сперва с Афанасием Великим, а потом со святым Димитрием епископом. Он хотя имел большое богатство и изобилие в потребностях житейских, но пред смертию не написал завещания. И сестрам своим, девицам, не оставил ни денег, ни вещей, а поручил их Христу сими словами: «Бог, сотворивший вас, дарует вам и потребное для жизни, как и мне даровал». С сестрами жили в одной обители семьдесят дев.

О Дорофее

Когда еще в молодости пришел я к нему (Исидору) и просил преподать мне первоначальное наставление в монашеской жизни, – между тем как мне по пылкости возраста нужны были не слова, а труды телесные и изнурение плоти, – он, как искусный укротитель молодых коней, выведши меня в так называемые пустынные келии верст за пять от города, поручает Дорофею, одному подвижнику Фивейскому, жившему около шестидесяти лет в пещере, и приказывает мне пробыть при нем три года для укрощения страстей моих (он знал, что старец сей ведет самую суровую жизнь), а по истечении трех лет опять возвратиться к нему для дальнейшего духовного наставления. Но я не мог прожить у него трех лет: сильная болезнь заставила меня оставить его раньше определенного срока.

Жизнь его была самая суровая, многотрудная и строгая. Целый день, и в самый зной полуденный, собирая камни в пустыне приморской, он постоянно строил из них келии и потом отдавал их тем, которые сами не могли строить, и таким образом каждый год строил по келии. Однажды я сказал сему святому мужу: «Что ты делаешь, отец, в такой старости убивая свое тело на жару такими трудами?». Он отвечал мне: «Оно убивает меня, а я буду убивать его». Съедал он унций2 шесть хлеба в день и связочку овощей да выпивал воды несколько. Бог свидетель, не видывал я, чтобы он протянул ноги или лег спать на рогоже или на постели – всю ночь, бывало, сидит и вьет веревки из финиковых ветвей, из которых плел корзины на покупку хлеба себе. Думал я, что, может быть, он при мне только начал вести такую строгую подвижническую жизнь, и тщательно стал расспрашивать у многих учеников его, всю ли жизнь он так подвизается (из них иные жили отдельно друг от друга и сами уже славились добродетелию). Они сказывали мне, что он с юности жил так, никогда не ложился спать, а только разве во время работы или за столом смыкал на несколько минут глаза, так что от дремоты и кусок иногда выпадал у него изо рта. Однажды я понуждал сего святого мужа прилечь немного на рогожу; он огорчился и сказал мне: «Уговори сперва Ангелов, чтобы они уснули когда-нибудь, тогда уговоришь и ревностного подвижника».

Однажды он послал меня часу в девятом на свой колодезь налить кадку, из которой все брали воду. Было уже время обеда. Пришедши к колодцу, увидел я на дне его аспида3 и, в испуге не начерпавши воды, побежал к нему с криком: «Погибли мы, авва: на дне колодца я видел аспида!». Он усмехнулся скромно, потому что был ко мне весьма внимателен, и, покачивая головою, сказал: «Если бы диаволу вздумалось набросать аспидов, или змей, или других ядовитых гадов во все колодцы и источники водные, ты не стал бы вовсе пить?». Потом, вышедши из келии, он сам налил кадку и первый тотчас испил воды, сотворивши крестное знамение над нею и сказавши: «Где крест, там ничего не может злоба сатаны».

Для современного человека, желающего серьезно проводить духовную жизнь, творения святителя Игнатия (Брянчанинова; 1807–1867) являются незаменимым руководством. В них сосредоточен предшествующий опыт святоотеческой аскетической мысли, и этот опыт святитель Игнатий воплотил в собственной жизни. В его писаниях ясно раскрывается сущность правильного духовного пути, а также разъясняются те тонкости духовного делания, которые могут быть неверно истолкованы при чтении древних аскетических трактатов. Примером взыскания общения с Богом является и сама жизнь святителя Игнатия. Несмотря на то, что наше время существенно отличается от эпохи, в которую жил святитель, его жизненный путь содержит в себе много поучительного для наших современников. Каким же был путь этого величайшего подвижника XIX века?

По многим внешним обстоятельствам судьба святителя Игнатия (Брянчанинова) должна была сложиться больше как светская карьера, нежели духовное служение. Дело в том, что фамилия Брянчаниновых принадлежала к древнейшим дворянским родам русского государства. Основателем рода считается боярин Михаил Брянко (XIV в.), оруженосец благоверного князя Димитрия Донского, тот самый, который самоотверженно переоделся перед Куликовской битвой в одежды князя и погиб в кровавой сече. Известно, что предки святого Игнатия отстаивали законную власть в период Смутного времени в начале XVII века, героически сражались в войне с Польшей (1654–1667) при царе Алексее Михайловиче, несли службу при императоре Петре I, защищали Россию в 1812 году. Таким образом, род Брянчаниновых верой и правдой служил Отечеству, и естественно, что родители будущего святителя желали видеть в сыне достойного государственного служителя, занимающего видное место в обществе.

Несколько слов нужно сказать о его родителях. Отец святителя Александр Семенович Брянчанинов (1784–1875), паж времен императрицы Екатерины II и императора Павла Петровича, был предводителем дворянства в родном Грязовецком уезде Вологодской губернии, пользовался всеобщим уважением и слыл передовым образованным помещиком. Заранее скажем, что взаимоотношения с отцом складывались у святителя очень непросто. Трагизм выразился и в том, что отец пережил сына на девять лет. Мать, Софья Афанасьевна Брянчанинова (1786–1832), тихая благочестивая женщина, воспитала девять детей и особенно любила старшего сына Дмитрия (будущего святителя Игнатия), отличая в нем ум и красоту (кстати, скончалась она на руках любимого сына, в то время настоятеля Пельшемского Лопотова монастыря, будучи напутствована его молитвами).

Несмотря на сословную принадлежность дворянству, святителю предстояло пройти совершенно особый путь – служения Богу в монашеском звании, превозмогая всевозможные на этом пути препятствия. Можно достоверно утверждать, что святитель был избран на служение Богу от чрева матери. Это обнаружилось следующим образом. Его родители сочетались браком в ранней молодости. Двое первых детей умерли в младенчестве, после чего наступило долгое бесплодие. В печали супруги обратились к помощи Божией, предприняли паломничество по окрестным святым местам, по несколько дней проводили в обителях северной Фиваиды: Свято-Духовском, Глушицком, Лопотове, Прилуцком монастырях, чтобы молитвами и благотворением испросить себе разрешение неплодия. В итоге у них 5 февраля 1807 года родился сын, которого назвали Дмитрием – в честь одного из первых вологодских чудотворцев преподобного Димитрия Прилуцкого. Промысл Божий сказался в том, что испрошенный молитвой после неплодства первенец впоследствии сам стал ревностным делателем молитвы и ее опытным наставником.

Детство святителя прошло в родовом имении Брянчаниновых – селе Покровском Грязовецкого уезда Вологодской губернии (усадьба, кстати, сохранилась до настоящего времени и в 2000 году передана в ведение Вологодской епархии). Собственно, здесь и было положено начало духовному формированию будущего святого. Сама безмолвная сельская жизнь, соприкосновение с местной природой вселили в отрока стремление к уединению. Он часто любил оставаться под тенью вековых деревьев обширного сада и там погружался в глубокие думы. Как вспоминал святитель, безмолвие влекло его душу более, нежели житейский шум. Рано загорелось в его сердце желание служения Богу, безмолвия, сокровенного внутреннего духовного делания: уже в детстве он любил неспешно и внимательно вычитывать молитвы; не ограничиваясь утренним и вечерним временем, часто молился в течение дня.

Конечно, образованию детей уделялось должное внимание, приглашались наставники и учителя, в том числе профессора Вологодской духовной семинарии. С особой благодарностью святитель вспоминал студента семинарии Левитского, жившего в доме Брянчаниновых и обучавшего Дмитрия закону Божию. Он посеял в душе отрока первые семена любви к Божию слову. И вот еще чем действительно выделялся Дмитрий Брянчанинов, так это своими незаурядными способностями в учении: домашнее образование он завершил в том числе с прекрасным знанием латинского и греческого языков. Родители возлагали на него большие надежды.

Всего в семье Брянчаниновых было девять детей. Безусловным лидером признавался Дмитрий. Биографы святителя Игнатия (среди которых его родной брат Петр Александрович) сообщают, что дети Брянчаниновых «все сознавали главенство Дмитрия и сознавали не потому только, что он был старший, а вследствие особого, высшего, так сказать, склада его ума и характера, вследствие нравственного его превосходства. Дмитрий Александрович был тих, скромен, всегда во всем весьма благоразумен, внимателен и вежлив в обращении, хотя молчалив. Пользуясь всегдашним уважением от братьев и сестер и превосходя их в научных способностях и других дарованиях, Дмитрий Александрович не обнаруживал ни малейшего превозношения или хвастовства. Зачатки иноческого смиренномудрия высказывались в тогдашнем его поведении и образе мыслей. По нравственности и уму он был несравненно выше лет своих – и вот причина, почему братья и сестры относились к нему даже с некоторым благоговением, а он, в свою очередь, сообщал им свои нравственные качества».

В аскетическом настроении святителя большую роль сыграло и его слабое физическое здоровье. В детстве, купаясь с отцом в речке Талице (возле родного села Покровского), Дмитрий замерз так, что дрожал всем телом, но не дерзнул выйти из воды прежде отца; после этого он часто простывал, болел, что только способствовало его склонности к безмолвию и глубокой уединенной молитве. Приведенный поступок может показаться современному человеку странным. Но в семье Брянчаниновых царил строгий, даже суровый строй жизни, регламентируемый отцом, железной воле которого никто не смел прекословить – дети часто боялись открываться перед родителями. Само проявление к детям любви считалось недостойной слабостью, розги не щадили ни старших, ни младших. За поведением детей тщательно наблюдали и каждый день докладывали родителям. В связи с этим становится понятным, что их дальнейший жизненный путь заранее предрешался родителями, а возраставшие в сыне духовные устремления (что в конечном итоге привело к переходу из дворянского сословия в духовное) не могли найти в родных большого отклика. Вот почему святитель в статье «Плач мой» так вспоминал это время: «Детство мое было преисполнено скорбей. Здесь вижу руку Твою, Боже мой! Я не имел кому открыть моего сердца: начал изливать его пред Богом моим, начал читать Евангелие и жития святых Твоих. Завеса, изредка проницаемая, лежала для меня на Евангелии; но Пимены Твои, Твои Сисои и Макарии производили на меня чудное впечатление. Мысль, часто парившая к Богу молитвой и чтением, начала мало-помалу приносить мир и спокойствие в душу мою. Когда я был пятнадцатилетним юношей, несказанная тишина возвеяла в уме и сердце моем. Но я не понимал ее, я полагал, что это – обыкновенное состояние всех человеков».

Каким образом в душе человека зарождается желание служения Богу? Почему одни с радостью стремятся к этому, а другие предпочитают искать лишь земного? До конца это объяснить невозможно. Такова тайна самоопределения личности. Для нас более важно знать, что Дмитрий Брянчанинов уже в юношеские годы окончательно определился в своем главном жизненном решении. Когда на шестнадцатом году его жизни (в конце лета 1822 года) отец повез Дмитрия в Петербург для определения в Главное инженерное училище, готовившее офицеров инженерных войск, то дорогой впервые спросил сына: «Куда бы ты хотел поступить на службу?». Дмитрий был поражен такой откровенностью отца, решил не скрывать своей сердечной тайны и, испросив обещания не сердиться, если ответ не понравится, решительно сказал, что желает идти в монахи и что из всех видов службы он предпочитает службу Царю Небесному. Как ни странно, ответ не был воспринят серьезно, и отец повез сына далее к предполагаемому им служению.

Экзамены в Главное инженерное училище Дмитрий выдержал блестяще (при конкурсе более чем четыре человека на место), он был единственный принят сразу во второй класс, вскоре стал первым по успеваемости учеником и сохранил это место до самого конца учебы. Великий князь Николай Павлович, ставший через три года императором, в то время лично наблюдал за кадрами училища и сразу же обратил внимание на одаренного и прекрасно воспитанного юношу. Заметим, что в годы учебы Брянчанинов, благодаря личным достоинствам, имел успехи и в светском обществе. Так, родственные связи ввели его в дом тогдашнего президента Академии художеств, археолога и историка Алексея Николаевича Оленина. Там на литературных вечерах Брянчанинов, декламируя новые произведения авторов того времени, стал любимым чтецом, а на его поэтические и вообще литературные дарования обратили внимание такие известные лица, как Н.И. Гнедич, И.А. Крылов, К.Н. Батюшков и даже сам А.С. Пушкин. Это способствовало развитию литературных дарований святителя. А некоторые посетители этого салона стали на всю жизнь близкими святителю людьми и впоследствии пользовались его духовным советом, в частности Николай Николаевич Муравьев-Карский.

Такова была внешняя сторона жизни Дмитрия Брянчанинова, исполненная успехов в учебе, всеобщего уважения, а что же составляло его внутреннюю, сокровенную сторону? Как ни странно, в душе он испытывал неудовлетворенность, даже опустошение. Так пишет об этом сам святитель: «Науки человеческие, изобретения падшего человеческого разума, сделались предметом моего внимания: к ним я устремился всеми силами души; неопределенные занятия и ощущения религиозные оставались в стороне. Протекли почти два года в занятиях земных: родилась и уже возросла в душе моей какая-то страшная пустота, явился голод, явилась тоска невыносимая – по Боге. Я начал оплакивать нерадение мое, оплакивать то забвение, которому предал веру, оплакивать сладостную тишину, которую я потерял, оплакивать ту пустоту, которую я приобрел, которая меня тяготила, ужасала, наполняя ощущением сиротства, лишения жизни! И точно – это было томление души, удалившейся от истинной жизни своей – Бога. Вспоминаю: иду по улицам Петербурга в мундире юнкера, и слезы градом льются из очей…».

Стоит вспомнить, что это была эпоха, когда в обществе светское явно вытесняло духовное, богообщение было отнюдь не в центре внимания, многие придерживались только внешней формы церковности, говели, исповедовались и причащались лишь раз в год, чтобы засвидетельствовать свою лояльность государственной религии. Основные темы разговоров были исключительно земного порядка. Все это создавало страшный вакуум в боголюбивой душе Дмитрия Брянчанинова и выражалось в чувстве безутешной тоски. Оставшись одиноким в своих душевных исканиях, Дмитрий обратился к источникам живой веры – творениям святых отцов. «Не живые человеки были моими наставниками, ими были почившие телом, живые духом святые отцы. В их писаниях нашел я Евангелие, осуществленное исполнение; они удовлетворили душу мою». Чтение, внимательное исследование творений святых отцов навсегда определило внутренний аскетический настрой святителя. А поскольку большинство отцов Церкви в своих аскетических наставлениях обращали внимание на внутреннее делание христианина, Дмитрий Брянчанинов стал осваивать умное делание, внутреннюю молитву, чтобы в своем одиночестве взыскать помощи Единого Истинного Помощника и Благодетеля. Удивительно, но будучи еще совсем молодым человеком, студентом училища, он достиг почти непрестанного умного делания. «Бывало, с вечера, – рассказывал святитель впоследствии, – ляжешь в постель и, приподняв от подушки голову, начнешь читать молитву, да так, не изменяя положения, не прерывая молитв, встанешь утром идти на службу, в классы».

Правда, духовные стремления Дмитрия нашли отклик у его однокурсника Михаила Чихачева, происходившего из дворян Псковской губернии. Несмотря на то, что Чихачев был совершенно иного характера – весельчак и говорун, они навсегда стали близкими друзьями и вместе старались осуществлять жизнь во Христе. К сожалению, благочестивые студенты не встретили поддержки со стороны ближайших духовных лиц училища; более того, их аскетический настрой истолковали крайне превратно. Возможно, таково было искушение невидимого врага, раздраженного постоянной молитвой Дмитрия, а может быть, так действовал Промысл Божий, ведший святого по более полезному для него пути. Произошло следующее. Дмитрий Брянчанинов, ощущая свою неопытность в духовном делании, обратился за помощью к духовнику училища и сказал, что «борим множеством греховных помыслов». Отец протоиерей, не имея никакого желания вникать во внутреннюю жизнь студента, тут же счел «греховные помыслы» за «политические замыслы» и обратился к училищному начальству с опасениями о политической благонадежности исповедавшегося студента (правды ради, надо упомянуть, что в то время духовенству прямо предписывалось сообщать о своих подозрениях на исповедующихся). Как пишут биографы святителя Игнатия, «неосмотрительность духовника повергла Брянчанинова в тяжкую ответственность пред своим начальством и довела до болезненного состояния». Брянчанинов вынужден был сменить духовника, со своим другом Чихачевым он обратился к инокам Валаамского монастыря, исповедовался у них, приобщаясь их духовным назиданиям. Однако духовные потребности друзей оказались настолько глубокими, что духовники Валаамского монастыря сами предложили им обратиться к монахам Невской лавры, к таким опытным инокам, как лаврский духовник отец Афанасий, монахи Аарон, Харитон, Иоанникий. Упомянутые отцы являлись учениками знаменитых старцев Феодора и Леонида (основателя Оптинского старчества), преемственных учеников преподобного Паисия Величковского.

Два друга «совещались с иноками как с духовными отцами обо всем, что касается внутреннего монашеского делания, исповедовали свои помыслы, учились, как охранять себя от страстей, греховных навыков и преткновений, какими руководствоваться книгами из писаний святых отцов и тому подобное. Добрые иноки, особенно отец Иоанникий и духовник отец Афанасий, делились с монахолюбивыми и любомудрыми юношами всем, что составляло достояние их многолетней духовной опытности. Часто Дмитрий Александрович удивлял их своими вопросами, которые касались таких сторон жизни духовной, какие свидетельствуют о довольно зрелом духовном возрасте».

Все большее сближение с монашеством вызвало, наконец, существенное противодействие со стороны отца. Дело в том, что при Дмитрии жил старый слуга Дормидонт, который извещал родителя о частых хождениях сына в лавру. Теперь-то отец вспомнил высказанное сыном желание идти в монахи и попросил высокопоставленных петербургских знакомых воспрепятствовать намерению сына. В итоге Дмитрий Брянчанинов вынужден был лично предстать пред Петербургским митрополитом Серафимом (Глаголевским). Он выразил искреннее желание стать монахом. Примечательно, что митрополит Серафим, первоначально подозревая в нем только честолюбивые планы, объявил, что Брянчанинов, как не обладающий ученой степенью духовных академий, не может быть возведен в церковной иерархии выше сана архимандрита. На это молодой человек ответил, что ищет не санов, а единственно спасения души, состоящего в бегстве от мира. Это было действительно так. Ни разу святитель не выразил желания занять какой-нибудь высокий пост. А митрополит после беседы с юношей позволил ему продолжать общение с монахами Александро-Невской лавры. Это было первым положительным поворотом на пути к духовному служению.

Впрочем, для окончательного разрыва с миром нужно было что-то такое, что произвело бы последний решительный переворот в душе молодого молитвенника. Весной 1826 года святитель заболел тяжкой грудной болезнью, имевшей все признаки чахотки. Лучшие петербургские врачи считали его положение крайне опасным, а сам Дмитрий Брянчанинов полагал, что находится уже на пороге смерти, постоянно читал творения святых отцов и молился. Эта болезнь стала для него настоящим преддверием монашества. Как только его здоровье поправилось, он поспешил в Александро-Невскую лавру, и здесь неожиданно совершилась судьбоносная встреча. В это время в лавру прибыл известный старец преподобный Леонид (Наголкин), будущий старец Оптинский (в схиме Лев), и Дмитрий в уединенной беседе с ним «почувствовал такое влечение к этому старцу, что как бы век жил с ним: это были великие минуты, в которые старец породил его духовно себе в сына». Именно преподобный Леонид Оптинский своим духовным влиянием произвел в душе Дмитрия окончательный разрыв с миром, именно он повлек за собой юного святого к всецелому посвящению жизни богоугодному деланию души. Правда, далось это, по мирским понятиям, очень дорогой ценой.

Летом 1826 года состоялся разговор с родителями – безрезультатно. В Петербурге Дмитрий подал просьбу об увольнении его со службы – вместо удовлетворения просьбы назрел крупный скандал. Сам император Николай I поручил своему брату великому князю Михаилу Павловичу отговорить Брянчанинова от желания монашества. Что значило для дворянина, воспитанного в традициях верного служения царю и Отечеству, идти против воли императора, понять трудно современному человеку. Для молодого Брянчанинова это была глубокая внутренняя трагедия. Он, конечно же, прямо высказал великому князю желание своего сердца, однако Михаил Павлович в присутствии других высоких чинов жестко объявил, что государь не согласен на его отставку. Это решение уже не подлежало обсуждению. Брянчанинову было предписано выехать в Динабург (ныне Даугавпилс в Латвии, на реке Даугаве) для руководства строительством крепости.

Обыкновенно считается, что святые люди, поскольку им помогает Бог, легко преодолевают всевозможные препятствия, так что путь к небесным обителям для них пролегает ровно и гладко. Жизненный путь святителя Игнатия опровергает это представление, поскольку он наглядно свидетельствует, насколько трудно ему было достичь поставленной цели. Собственно, сама святость и есть верность Богу при любых, даже самых невыносимых, условиях жизни. Дмитрий Брянчанинов вынужден был пойти на откровенный конфликт со своим отцом, желавшим карьерой сына возвысить престиж своей фамилии, а разрыв с родителем означал полную потерю содержания. Он вынужден был идти на конфликт и с высокопоставленными лицами мира сего, что грозило всевозможными прещениями и потерей личной репутации в обществе.

В Динабурге Брянчанинов окончательно слег, и только когда осенью 1827 года великий князь Михаил Павлович лично посетил Динабургскую крепость и убедился в физической несостоятельности офицера Брянчанинова к службе, желание Дмитрия получить отставку было удовлетворено. Стоит сказать, что старец Леонид поддерживал в это время Брянчанинова своими письмами. К старцу же Леониду в Александро-Свирский монастырь Дмитрий, получив отставку, и выехал в начале января 1828 года.

Только теперь он мог вздохнуть полной грудью, всецело посвятив себя духовному деланию. С внешней стороны жизнь любого инока не представляет собой чего-то яркого, захватывающего: послушания, богослужение, личное молитвенное правило… Подлинная красота монашества раскрывается в его внутреннем подвиге. В Александро-Свирском монастыре Дмитрий отдал себя беспрекословному послушанию старцу и глубочайшему смирению среди братии. Кстати, первое послушание его было при поварне, где он помогал повару, бывшему крепостному его отца. Безропотное выполнение всех, даже самых низких, послушаний породило в душе святого послушника при полном забвении своего «я» сладость смирения, о чем впоследствии святитель помнил всю жизнь. Так, в полном жизнеописании святителя Игнатия, составленном его родным братом Петром Александровичем и ближайшими учениками, повествуется, как Дмитрий, проходя послушание в трапезной, однажды ставил блюдо на стол, за которым сидели послушники, и мысленно произнес: «Примите от меня, рабы Божии, это убогое служение». При этом он вдруг почувствовал в сердце необыкновенное молитвенное действие, так что он даже пошатнулся. В его грудь запало сладостное утешение, которое не покидало его более двадцати дней (святитель описал этот случай в «Аскетических опытах», приписывая его другому лицу).

Со всей искренностью он отдал себя духовному руководству старца Леонида, по подобию древнего послушничества ежедневно исповедовал ему все движения внутренней жизни, не предпринимал ни одного действия без благословения старца, проходил налагаемые на него испытания, иногда очень тяжелые. Однажды в числе прочих послушников Дмитрий назначен был тянуть рыболовный невод в озере Свирского монастыря. Когда невод запутался, монах, заведовавший ловлей, зная, что Брянчанинов умел хорошо плавать и долго держаться под водой, послал его распутать невод. Несмотря на осенний холод, Дмитрий беспрекословно выполнил приказание, правда, после этого болел сильной простудой.
Прошло время, и старец Леонид переселился в Площанскую пустынь Орловской губернии. Послушник Дмитрий Брянчанинов, не раздумывая, следовал за ним. Сюда же приехал и Михаил Чихачев, сумевший наконец вырваться из оков мирской жизни. Однако здесь взаимоотношения Дмитрия с духовным наставником несколько изменились. Количество учеников старца умножилось, и собрания их стали сопровождаться некоторой молвой и рассеянностью. Лишние разговоры и пересуды в среде учеников отзывались в душе Дмитрия тягостно. Старец по-своему объяснял скорбь Дмитрия. К этому добавилось и то, что отец Леонид не всегда удовлетворительно отвечал на вопросы послушника. В этой связи стоит сделать два важных уточнения. Во-первых, вспомним, что душа святителя с детства отличалась особой утонченностью, созерцательностью, тяготением к безмолвию. Еще в годы учебы он привык к продолжительной внутренней молитве, и вероятно, отец Леонид при обилии учеников уже не вникал подробно во внутреннее делание святителя. Во-вторых, сам идеал монашеской жизни выработался у святителя при подробном изучении писаний древних святых отцов, и он много скорбел, видя несоответствие этому идеалу. Так или иначе, но Промысл Божий явно вел святителя по предназначенному для него пути. Выразилось это в следующем. Когда Брянчанинов и Чихачев высказали желание жить в уединенной келье на правилах жизни скитской (то есть отдельно от монастырской братии), то старец Леонид первоначально не одобрил этого. Дмитрий, переживая и много болея от того, что старец его не понимает, в скорби стал особо усиленно молиться Господу. И в один день ему было дано видение, о котором он поведал своему другу Михаилу Чихачеву. Святитель увидел светлый крест, возле которого стояли он сам и его друг Чихачев, и некий голос объяснил, что Дмитрия ожидает искреннее отречение от мира и всего земного и что его друг должен участвовать в его страданиях. В душе Дмитрия остались глубокий мир и благодатное утешение. А Чихачев заметил, что с тех пор будущий святитель получил особую духовную силу разума, так что легко постигал и разрешал самые трудные духовные вопросы и недоумения. Видение было передано старцу Леониду, и тот благословил их жить отдельно.

Молодые подвижники начали уединенно-безмолвную жизнь, выходя только в церковь и на трапезу. Келья их, отдельно стоявшая в саду, стала для них несказанно дорога своим удобством к богомыслию и молитве. Так прошла зима 1829 года. Так думали провести два друга всю свою жизнь. Но между настоятелем Площанской пустыни иеромонахом Маркеллином и старцем Леонидом возникли неудовольствия, вынудившие отца Леонида со своими учениками переселиться в скит Оптиной Введенской пустыни Калужской губернии. Велено было уезжать и ни в чем не повинным Брянчанинову и Чихачеву.

Первоначально они направились в Белобережскую Иоанно-Предтеченскую пустынь, однако там их не приняли. Не нашлось для них места и в Оптиной пустыни, и только благодаря ходатайству старших братий обители их согласились принять и позволили жить уединенно в отведенной им келье. Впрочем, настоятель, отец Моисей, сначала не соглашавшийся принять Дмитрия с другом, относился к ним неблагосклонно; не было доверия к ним и со стороны некоторой братии. Недоброжелательство и крайне скудная пища привели друзей в такое болезненное состояние, что они едва могли подниматься с кроватей, а помощь получали лишь один от другого, когда кому-нибудь из них становилось чуть легче. Именно в это время к Дмитрию приходит весть от сильно заболевшей матери, желавшей видеть сына перед возможной смертью; отец, неожиданно изменив отношение к жизненному выбору сына, обещал построить ему отдельную келью близ церкви, а вскоре была прислана и крытая бричка. Святитель воспринял это как указание Божие и согласился поехать, взяв с собой своего друга Михаила Чихачева.

Забегая вперед, заметим, что, покинув Оптину пустынь, святитель впоследствии поддерживал письменные сношения с преподобными Леонидом и Макарием Оптинскими. По просьбе старцев, он, будучи уже архимандритом, участвовал во многих делах Оптиной пустыни, заботился о материальном благополучии обители, помогал изданию произведений святых отцов. В преодолении последнего, предсмертного испытания старца Леонида святитель принял самое живое участие. Когда в Белевской женской обители некоторых учениц старца из зависти обвинили в ереси, то нарекания стали падать на самого преподобного Леонида. Ему угрожала ссылка. Узнав об этом, святитель Игнатий немедленно встретился с Московским митрополитом Филаретом (Дроздовым), и тот пресек гонение на старца. По кончине старца Леонида святитель Игнатий в письме преподобному Макарию написал: «Душа моя исполнилась печали, и как ни вспомяну о нем (старце Леониде. – В.Д.) – каждый раз обильная печаль изливается в мое сердце. Точно как вы пишите, он имел ко мне особеннейшее расположение и любовь, следствие коих постоянно в себе ощущаю: отклонясь телесно, я не отклонился в противное мудрование, но многие его изречения остались у меня в памяти и доселе меня руководствуют, особливо произнесенные в Свирском монастыре».

В наши дни неоднократно возникали дискуссии, в которых святителя Игнатия с его последователями противопоставляют Оптинским старцам. Конечно, разница традиций очевидна, но путь святителя Игнатия был настолько же отличен, насколько отличным был путь святителя Феофана Затворника или святого праведного Иоанна Кронштадтского. Господь вел тех и других пусть и разными путями, но к единой цели. При разности духовных служений они стали выразителями единого аскетического предания Православной Церкви. А главное, каждый святой отец Церкви выполняет то духовное призвание, которое уделил ему Бог. При многом общем, что наблюдается у святителя Игнатия и старцев Оптиной пустыни, различие, на наш взгляд, заключалось в следующем. Старцы Оптинские предлагали более деятельное благочестие, тогда как святитель Игнатий – сокровенное умное делание со всеми тонкими особенностями внутренней жизни. Старцы Оптинские постоянно принимали народ, наставляя его высокой нравственности, а святитель всю жизнь искал безмолвия по образу древних подвижников и обучал, как стяжать мир сердца и безмолвие внутреннее. Поэтому и основные сочинения старцев Оптинских – письма с назиданием вопрошавших на самые разные темы, а творения святителя Игнатия – это обобщение аскетического опыта предшествовавших святых отцов касательно внутреннего служения человека Богу, проверенного святителем на собственном опыте.

Окончание. Часть 2

Валерий Духанин
кандидат богословия, преподаватель
Николо-Угрешской духовной семинарии