Рубрика: Аскетика

Начало

Жил как-то один старец. Однажды в его келью ворвался разбойник и говорит ему: «Авва, я убил 99 человек. А сейчас с тобой будет 100».

Как только старец услышал это, то сказал: «Буди благословенно, чадо мое! Да будет благословенно имя Господне! Раз уж пришел мой час уйти, секи мне голову с плеч. Но одно только прошу: сходи, принеси мне немного водички из родника; а потом уже руби мне голову».

Тот взял кувшин старца и отправился за водой. И так как, во-первых, он исповедовался, то есть сказал старцу, что убил 99 человек и хочет довести число убитых до 100, а во-вторых, оказал послушание, когда пошел за водой, милость Божия не оставила его. В гот час, когда разбойник отправился к источнику, старец встал на колени и молился. «Огради его, Господи, еще от одного убийства! Помоги ему, Христе мой, покаяться и прийти в сокрушение».

Пока разбойник наполнял кувшин, его душу посетило покаяние и из глаз хлынули слезы. Он очень долго плакал там у реки и промочил весь платок своими слезами. В тот момент, когда старец молился, он увидел в видении некоего мужа, облаченного во все белое, с золотым венцом на главе. Старец спрашивает: «Кто это?» И ему был голос: «Это разбойник, который хотел тебя зарезать. Так как он исповедался и оказал послушание, сейчас он восходит на Небо». Старец встал, пошел к реке и нашел там разбойника мертвым. О, какая милость Божия! Он зарезал девяносто девять человек и хотел, чтобы было сто!

Смотрите, какая любовь, какое долготерпение, какое милосердие Божие к нему! А мы теперь не выносим даже мелких обид, не благодушествуем, не терпим скорбей, не имеем смирения, чтобы сказать: «Буди благословенно! Так попустил Бог за мои грехи. Одному Богу известно, сколько раз я его опечалила, и теперь Господь попустил это искушение, чтобы мне сказали язвительное слово». Когда у человека есть смирение и послушание, в его душе можно видеть некое особое величие. Смиренный человек скажет: «Буди благословенно», «прости», «так управил Бог, да будет воля Божия, благодарю Тебя, Господи Боже мой!»

Если какой-то человек скажет нам обидное, грубое слово, а мы тихонечко встанем и пойдем в свою келью со смиренным помыслом, неужели нас не осенит благодать Божия? Неужели она не изменит нашу душу, которая сделалась как камень и мрамор из-за того, то мы не отсекаем свою волю и держимся своего помысла? Если мы смиримся, то сможем услышать Его голос в нашей огрубевшей душе. И когда мы ощутим в себе это Божественное изменение, мы начнем жить внимательной жизнью, говоря сами себе: «Постараюсь, чтобы в моей душе не было обиды ни на какого человека».

Потщимся изо всех сил помышлять таким образом: «Для меня этот человек свят, да и тот и другой тоже святы». И тогда в нашей душе не будет возникать ропота ни на какого человека. Разве может после этого Бог не сокрушить наше каменное сердце, не умягчить его, словно воск, и не разметать все те огромные скалы, которые незаметно для нас образовались в нашей душе? Все возможно нашему Богу! Это и есть милосердие Божие, любовь Божия, безграничное благоутробие Божие! Поэтому святые отцы говорили: «Ослаби, Господи, волны благодати Твоея во мне». Так взывали они, потому что не могли выдержать преизобильного милосердия Божия; такую благодать давал им Бог.

Почему бы и нам сейчас не начать подвизаться, чтобы сподобиться достигнуть такого духовного состояния и переживать это величие в нашей душе, а не терзаться помыслами против ближних: «Она мне сделала то, она мне сделала се…»

Сестра моя, приди же в себя! Куда ты спрячешься от правосудия Божиего!? Бог терпит тебя, держит здесь тебя на земле, кормит тебя и поит, дал тебе здоровье, все блага земные и небесные. Для чего же ты прогневляешь Его своим ропотом? Почему не можешь понести одной фразы от ближнего? Почему не терпишь такого же человека, как ты? Только через терпение в душу человека приходит благодать Божия, и тогда он чувствует себя Ангелом с золотыми крыльями, который летает тут и там по небесным садам Божиим близ Госпожи Богородицы.

О, ангельская жизнь! О, какая это ангельская жизнь! Если мы глубоко положим эту мысль в нашем сердце, что мы живем ангельской жизнью, то я даже не знаю, в какую духовную меру мы придем и что дарует нашему сердцу Бог! Мы не можем даже представить, какие состояния мы будем переживать в нашей душе! Ты знаешь, что значит быть Ангелом? Ангел не смеется, не злится, не обманывает, не ругается, не празднословит, не судит, не осуждает, не надмевается.

Грех осуждения есть один из самых больших грехов. Мы должны быть очень внимательны к этому, потому что самое трудное мытарство, которое мы будем проходить, – это мытарство осуждения. Когда у нас в душе есть какая-то обида на брата и мы находимся под властью этого искушения, тогда благодать Божия не преосенит нас. Благодать Пресвятого Духа не может прийти в душу, чтобы общаться с ней, просветить ее, зажечь ее пламенем Божественной любви, и нетварный свет не может прийти в сердце.

Самый большой бес, который устраивает нам препоны, есть тот самый, который нашептывает нам: «Почему она?», «почему она сделала так?», «она не должна была так поступать; ей надо было повести себя иначе» и так далее. Видя все эти ссоры и дрязги, старица очень печалится и скорбит; она от всей души молится Богу и взывает: «Боже мой, помоги мне! Дай мне Твое незлобие, дай мне Твою любовь, дай мне полюбить всех людей, какое бы зло они ни делали, что бы ни произошло; дай мне Твою любовь, чтобы я полюбила людей так, как Ты любишь Сына Твоего».

Бог – это одна только любовь, а любовь все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит (1 Кор. 13, 7). Любовь объемлет собой всё. Когда нет любви, тогда в нас постоянно действует помысел против ближнего и не уходит. Мы оставляем Христа где-то на периферии, хотя Его объятия всегда отверсты для нас. А Он зовет нас: «Прииди ко мне, чадо Мое; прииди ко Мне, дитя Мое, золотко Мое, сокровище Мое; прииди ко Мне, в Мои объятия; прииди, Я обласкаю тебя; прииди, Я исполню то, чего ты просишь и желаешь».

Итак, вот чего хочет от нас Бог. Он хочет от нас большой любви и преданности, как у ребенка к своей матери; Он хочет, чтобы мы уподобились Ему и стали маленьким Христом. И увидишь тогда, каких состояний мы сподобимся внутри себя и какие духовные ощущения нам откроются! Как сказал некто: святых Ангелов рядом с нами больше, чем воздуха, которым мы дышим (свт. Иоанн Златоуст. Беседа на Вознесение Господне). Только подумайте об этом!

Хотя Новый год и мирской праздник, а не церковный, все же я молюсь Богородице и Господу нашему Иисусу Христу, чтобы молитвами нашего старца в новом году мы установили в своей жизни добрый порядок и стали более духовными и освященными. Молюсь, чтобы Христос простил нас за все грехи, которые мы совершили из-за наших немощей, страстей, недостатков, и чтобы Он дал нам покаяние, дал нам просвещение, дал нашей душеньке святости, ибо Он Бог милосердия и горячо нас любит.

А прежде всего я сама нуждаюсь во всем этом, ибо я не творю волю Божию, и поэтому мы находимся на том же месте и не имеем того преуспеяния, которое должно у нас быть. Итак, помолимся же Господу нашему Иисусу Христу, чтобы Он простил нам все то, в чем мы пред Ним согрешили, яже в ведении и не в ведении, яже в преступлении и преслушании. Да простит Он нас за всё, в чем мы перед Ним виноваты, и да приидет милость Его на нас в этом новом году, которая да поможет нам правильно жить и подвизаться в том, что хочет и требует от нас Бог, дабы мы насладились Его вечными благами.

Желаю вам многая лета. Тем, кто еще не в постриге, желаю стать хорошими монахинями и принять великую и ангельскую схиму, подвизаться с большой любовью, верой в Бога и в ревностном духовном делании. А тем, кто великосхимницы, – чтобы вы прилежно блюли свое монашеское житие и хранили обеты, которые вы дали Богу, потому что Христос много с нас спросит. Молитвами нашего старца, да поможет всем нам благодать Божия и да облегчит нам путь нашего спасения, чтобы наше житие радовало Бога.

Желаю вам многая и благословенная лета!

Блаженная старица Макрина (в миру Мария Вассопулу), игуменья монастыря Панагии Одигитрии близ города Волос, духовное чадо старца Иосифа Исихаста и старца Ефрема Филофейского (Аризонского) (Мораитиса). Старица руководила монастырем, основанным по благословению великого старца Иосифа Исихаста, более 30 лет – с 1963 по 1995 годы. Она стяжала многочисленные духовные дары и сподобилась высоких духовных состояний.

Жил некогда один авва, который подвизался со своим послушником высокой духовной жизнью. Неподалеку от них стояла небольшая заброшенная калива, тоже принадлежащая им. Пришел как-то к ним пустынник и попросился жить в этой каливе, говоря: «Авва, не мог бы ты мне дать эту каливу, чтобы я поселился здесь рядом с вами?» Авва ему ответил: «Почему же нет? Буди благословенно, возьми ее». И так он поселился в ней.

Этот новоприбывший пустынник был очень духовно преуспевший, и люди постоянно приходили к нему за наставлением. Другой старец смотрел на постоянно приходивший народ и недоумевал, почему к тому старцу люди идут, а к нему нет. Он не мог этого понести. Через некоторое время он сказал своему послушнику: «Иди и скажи этому пустыннику, чтобы немедленно уходил из каливы. Пусть ищет себе для проживания другой дом, потому что этот мне нужен». Послушник сказал: «Буди благословенно», – и отправился в путь.

– Как поживаешь, старче? – спросил послушник пустынника.

– Как тебе ответить, чадо мое? Вот живу тут, подвизаюсь.

– Мой старец шлет тебе свои благословения, он очень любит тебя.

– Передай, что я благодарю его от всей души и прошу молиться обо мне, потому что я нездоров, у меня разболелся желудок.

Через некоторое время хозяин кельи видит, что тот старец еще не ушел и люди продолжают посещать его. Тогда он опять говорит послушнику пойти к пустыннику и сказать ему, чтобы тот наконец уходил из их каливы. Послушник снова отправился в путь.

– Как поживаешь, чадо мое, что пришел?

– Пришел тебя повидать, отче. Мой старец услышал, что ты болен, и послал меня проведать тебя. Он шлет тебе свои наилучшие пожелания и благословения. Он очень любит, очень уважает и почитает тебя.

– Как же я рад! У меня нет слов, чтобы отблагодарить его за такую большую любовь ко мне, грешному. Скажи ему, что по его молитвам я выздоровел.

Послушник возвращается в свою келью и говорит старцу, что до воскресенья авва уйдет, если на то будет воля Божия. Бедный старец успокоился.

Воскресенье прошло, а пустынник так и не ушел. Люди продолжали ходить к нему, как и прежде. Старец потерял терпение и сказал: «Ну-ка сейчас я пойду, накостыляю ему посохом и выгоню его из каливы!» Он поднимается и собирается идти.

«Подожди, я пойду вперед, – поспешно промолвил послушник. – Я скажу ему пойти к тебе навстречу, чтобы тебе было меньше идти, и ты не устал. А еще я пойду посмотрю, нет ли там людей, чтобы не получилось соблазна, когда ты придешь».

Итак, послушник приходит первый и говорит пустыннику: «Отче, мой старец с большой любовью идет проведать тебя и взять тебя к нам в келью».

Как только пустынник услышал, что идет хозяин кельи, он подумал, что тому утомительно будет идти далеко, и пошел к нему навстречу. Едва завидев старца, он поклонился ему до земли и сказал: «Братик мой, отче мой, благодетель ты мой!» – и начал говорить ему много ласковых слов.

Как только тот увидел любовь пустынника, то сразу смягчился, обнял его, не говоря ни слова, и забрал жить в свою келью. Позже он спросил у своего ученика: «Ты ничего не передавал ему из того, что я говорил тебе?» – «Нет», – ответил тот. Тогда старец отдал свой посох послушнику и сказал: «Я недостоин быть твоим старцем. Этот посох теперь твой. Отныне ты будешь моим старцем». Видите, какую любовь имели старцы и послушники в те времена!

Теперь давайте порассуждаем. Если бы послушник шел и как есть передавал все то, что говорил ему старец, то он бы поверг пустынника в смущение, и тот бы негодовал: «Что ты такое мне говоришь? У него была лишняя калива, он отдал ее мне в пользование. Разве я звал всех этих людей сюда? Конечно же, нет, их приводил сюда Сам Бог».

Видите, с каким благородством жили тогда, с какой любовью, с каким сопереживанием, с каким благочестием подвизались на монашеском поприще! Что за духовное делание было у этого послушника! Как возвышен был его образ мыслей, ибо он предпринял столько усилий, чтобы не опечалить сердец обоих старцев! Он сотворил послушание с рассуждением. Старец говорил ему сделать то-то и то-то, он слушался его, но всегда поступал с рассуждением, чтобы вышло благо. Он оказывал послушание и шел к пустыннику, когда старец посылал его, но при этом заботился о том, чтобы все было по воле Божией. В нем была благодать Божия, которая просвещала его, как нужно себя вести, чтобы помочь обоим старцам. С какой мудростью подвизались раньше люди! И нам тоже нужно иметь в своей душе множество рассуждения и много страха Божия.

Какая страшная вещь – клевета. Иногда мы слышим чей-то разговор, а потом идем и сразу пересказываем его. Даже не задумываясь о том, правда это или неправда, хорошо или плохо мы поняли этот разговор, мы идем и передаем его другим. А теперь сравните, как прекрасно поступил тот послушник по отношению к двум старцам! Какая великая была у него любовь! Какое великое сострадание! Как мудро он привел их к духовному единению, как помог своему старцу победить страсть и содействовал тому, чтобы они жили вместе в любви и мире!

Во время чтения за трапезой будем внимательно слушать прекрасные жития мучеников и преподобных, как мы слушали сегодня житие святой Мелании. Какая интересная, какая исключительная жизнь была у святой Мелании! В то время девочек выдавали замуж в четырнадцатилетнем возрасте. Когда она ушла из мира, ей было всего 15 лет. По совместному согласию они с мужем разлучились между собой и оба ушли в монастырь. Несмотря на ее малый возраст, она носила власяницу и подвизалась так же, как и искушенные подвижницы. Каким многим и прекрасным вещам мы можем научиться, если будем внимать житиям святых!

Помните, мы как-то читали об одном святом (см. житие священномученика Власия Севастийского), который говорил: «Кто будет почитать меня, призывать меня в молитве и читать мое житие, тот избавится от любого искушения и болезни, которые его тревожат». Почему бы нам не иметь предстательства святых, которые могут нам помочь избавиться от разного рода искушений и борющих нас страстей или от болезней, которые тяготят нас так сильно?

Когда мы со вниманием читаем жития святых, они помогают нам и посылают нам свое благословение. Будем поучаться в том, что мы слышим за трапезой. И когда потом мы пойдем в наши кельи, мы немного отдохнем, а позже начнем размышлять над услышанным. Помолимся немного, потянем чёточку, скажем несколько слов Христу, несколько слов Богородице, и тогда у нас не будет ни празднословия, ни пустых разговоров, ничего такого.

Потщимся, чтобы наши часы, месяцы и годы не проходили всуе. Постараемся, чтобы у нас во всем был духовный распорядок. Будем чередовать духовные занятия, занимаясь то чтением, то письмом, чтобы узреть свет Божества. О, какую благодать вы будете ощущать, когда станете внимать чтению! Вы уже не сможете оставаться прежними – такие дивные, благодатные изменения произойдут в вашей душе.

Когда мы пребываем в подвиге, Бог всегда воздает нам за это. Даже если одну неделю мы понудим себя молчать, мы сразу увидим в себе возрастание любви Божией. Скажем себе так: «Ради любви Христовой не буду ни с кем празднословить; буду общаться очень кратко; буду побольше молиться по четкам; побольше ограничу себя; увеличу свои келейные бдения; буду делать все то, что угодно Богу». Так в вашем сердце водворится любовь Божия, и вы почувствуете мед Божественной благодати.

Часто вспоминаю, как раньше в миру мы ели что-то соленое, селедку и прочее, и на нас находила большая жажда. А потом я говорила: «Нет, не буду пить воды, пусть лучше я умру, но не буду пить», и так отсекала свою волю. После этого приходила благодать Божия, и жажда более не беспокоила нас. А если мы будем делать все то, что говорит нам наш помысел или что нас просит наше тело, и все давать ему, то какое тогда будет воздержание, которое мы обещали хранить, давая монашеские обеты?

Окончание

Cтарец Эмилиан (Вафидис), богослов, проповедник, духовный наставник и основатель афонского монастыря Симонопетра и женской обители Ормилия на Халкидики.

«Придумай для меня что-нибудь полегче»

Помню одного человека, который с малых лет желал стать совершенным христианином. Многие давали ему разные советы, приводили примеры из прошлого и житий святых, говорили, что он должен делать, а чего должен избегать. Бедняга огорчался, что не мог всего этого запомнить. Тогда предложили сделать для него конспект, и он с радостью согласился. Изучив этот конспект вдоль и поперек, он быстро выучил его наизусть и старался всё выполнять. Но годы шли, а он видел, что ничего не достиг. Тогда он пошел к духовнику и сказал ему: «Отче, я не могу больше все это делать, я устал. Придумай для меня что-нибудь полегче». И тот ему посоветовал: «Храни молчание. Пусть молчат твои уста и ум, и не позволяй своему уму скитаться повсюду, пусть он пребывает только со Христом. И если твой ум устремится куда-либо, ты, как только это поймешь, возвращай его вновь ко Христу. Тебе больно? Не говори об этом, иначе твой ум удалится от Христа. Пусть твои уста и ум говорят лишь о Христе».

Сначала такой ответ привел человека в недоумение: «Разве это возможно?», но он постарался, насколько мог, последовать этому совету. Прошло два года, и тогда он вспомнил, с каким трудом пытался когда-то следовать своему конспекту. Но вот что удивительно: он понял, что всё, чего он не мог сделать тогда, произошло теперь само собой. Как? С помощью Святого Духа. Дух Святой посетил его, говорил в его сердце, просветил его существо, и его состояние изменилось само собой. Когда в комнату попадают лучи света, мрак исчезает, и тогда я вижу ваши улыбки, ваши сияющие глаза, за которыми прозреваю ваши непорочные и чистые сердца. Точно так же, когда приходит Дух Святой, всё наше существо просвещается, мы чувствуем, что находимся в присутствии Божием. Вот плоды трезвения.

Как помыслы превращаются в дела

Трезвение освобождает всего человека, все его существо. От чего? От страстных мыслей, слов и лукавых дел. Чтобы это стало нам понятно, приведем пример. Кто-то просит меня о помощи, но я устал и потому отвечаю ему грубо. Мое поведение – не что иное, как «лукавое дело», оно показывает, что до сего дня я еще не прибегал к трезвению, не вступал на путь, ведущий к бесстрастию.

В другой ситуации я, возможно, не дойду до греха на деле, но при виде брата у меня возникнет неприязненный помысел, и я скажу мысленно: «Глаза б мои тебя не видели!» или «Так тебе и надо!» У меня только мысль промелькнула, я еще ничего не сделал, никак этот помысел не обнаружил. Внутренне я оправдываюсь: «Подумаешь, пришел помысел, лукавый мне его подбросил». Но одно то, что лукавый с такой легкостью влагает в нас страстные мысли, вполне доказывает, что мы еще не стали духовными людьми и не научились трезвению – этому духовному искусству, помогающему прогонять лукавых демонов.

Когда мысль задерживается в уме человека или к нему снова и снова приходят разные страстные помыслы, тогда, подобно тому, как тучнеет человеческая плоть, тучнеют и помыслы и превращаются в слова. Иначе говоря, страстные помышления могут развиваться. Если мы не боремся с ними, они набирают силу и облекаются в слова. Сначала – внутренние, но, поскольку мы очень немощны, слова прорываются и наружу, то есть мы их высказываем, и таким образом они превращаются в дела. Поэтому преподобный Исихий утверждает, что только трезвение избавляет нас «от страстных мыслей, слов и лукавых дел».

Тот, кто занят внутренним деланием, не возражает брату

Кто-то тебе нагрубил, и ты требуешь от него объяснений или сердишься: «Ты почему со мной так разговариваешь?» Или у тебя что-то просят, а ты возмущаешься или отказываешь. О чем это говорит? О том, что ты не ведешь внутренней борьбы. Одно из двух: или ты совершаешь внутренний подвиг, или ведешь борьбу внешне, борешься с людьми. Невозможно внутренне подвизаться и при этом внешне воевать и выплескивать страсти. Так не бывает. Нерушимый мир со всеми, внешнее спокойствие и безмолвие – это отражение внутреннего подвига и безмолвия. Если же внешне ты не мирен – значит внутри ты пуст и наг. Тот, кто занят внутренним деланием, не возражает брату, не спорит с ним, не тяготится им, не возмущается, не подхалимничает и не льстит. Он следит только за тем, чтобы никого не обижать, со всеми соглашаться, никому не мешать, всех любить, не огорчать словом, принимать ближнего и с любовью нести его немощи, так чтобы никто не был ему в тягость.

Литургия духа

Давайте задумаемся: мы много чего просим у Бога, но ведь польза для нас – в Самом Боге, ни в чем ином. Только жизнь в Боге может принести нам пользу. И когда мы просим у Бога того, что нам полезно, мы это обязательно получаем. Но часто ли мы предстоим пред Богом с искренним желанием понять, что нам полезно? Как неразумно, по-ребячески мы поступаем, когда в своих повседневных молитвах просим того, что в действительности нам не нужно! Хорошо, что Бог не дает нам этого. Мы ведем себя, словно малые дети, которые то плачут, то смеются, но ни смех, ни плач их не настоящие.

Мы просим и не получаем, потому что замыкаемся на самих себе, на своем мнимом величии, а правильнее сказать, ничтожестве. Но пользу нам приносит другое – трезвение, эта литургия духа, которая подает нам пищу и питие Божии. И потому будем умолять Бога послать нам эту истинную пищу и питие, которые так необходимы нашему существу и доставляют веселие нашему сердцу.

Ключ от небесной сокровищницы

Вырастет ли пшеница на безжизненной, сухой земле? Конечно нет. Другое дело – долины с жирной почвой, где много воды, там она уродится обильно. И как в долинах пшеница естественным образом приносит богатый урожай, так и умное любомудрие, трезвение подаст тебе всё, что нужно. Тебе не придется выбиваться из сил – только иди по пути трезвения, и на этом пути ты обретешь всё. Трезвение дарует тебе все блага, а лучше сказать, их дарует тебе Сам Христос, без Которого мы не можем творить ничего.

Итак, нам не нужно постоянно пребывать в тревоге и беспокойстве, подобно людям мира сего. Не нужно жить с мыслью, что духовная борьба невыносимо тяжела, что победить ту или иную страсть невозможно. На самом деле духовная жизнь доступна для каждого, если он будет блюсти свой ум. Ведь когда наш ум занимается своим сокровенным деланием, пороки и искушения, приходящие извне, не могут приступить к нему.

Святой Исихий показывает нам, как стать свободными от искушений и настроенными только на добро. Когда наш ум занят своим делом и неусыпно стоит на страже, тогда мы не чувствуем никакого стремления и расположения ко греху. Вместе с тем, мы приобретаем и весь сонм святых добродетелей, все духовные блага, которые необходимы нашей душе. И не думайте, что это невозможно. Все, что необходимо нам для духовной жизни: молитву, пост, бдение – одним словом, хлеб наш насущный, – мы обретаем через трезвение.

***

Сатана все время старается лишить наш ум внимания к себе, так чтобы мы придавали значение внешнему деланию: хорошей нравственной жизни, посещению служб, исполнительности и тому подобному. Все это, конечно, необходимо, но первостепенное значение имеет внимание ума. Именно через ум наша душа обогащается духовным богатством. Источником всякого зла является ум, но он же является и источником всякой добродетели. А потому, чтобы не стать жертвой диавольского коварства, давайте приучим себя к непрестанному трезвению и вниманию; будем помнить, что нашим главным делом должно быть бодрствование духа и ума и память об Иисусе.

***

Почему того блаженного состояния, к которому нас призывает преподобный Исихий, как мы видим, достигают немногие? Все очень просто: люди его не ищут или не хотят. Повседневность затягивает их, и они не помнят, что Бог создал их именно ради блаженства. Мы живем изо дня в день своими повседневными заботами. Поспал, поговорил, поработал, чему-то порадовался – так проходит наш день, и мы не замечаем, что блаженство души совершенно нам незнакомо. Но ведь Христос отдал Свою Кровь за многих, за всех: «Кровь Моя… за многих изливаемая». Почему же и нам не приобщиться сполна к этой Жертве?

Есть такое изречение: «Возлюби Бога – и тогда делай что хочешь». Как это понимать? Это означает, что если ты возлюбишь Бога, то, разумеется, будешь делать только то, чего желает Бог. Если же ты не любишь Бога, тогда что бы ты ни делал, все это будет ложным.

***

Мы обычно считаем, что брань – это зло, искушение. Но на самом деле духовная брань – это условие для того, чтобы обрести мир и Бога. Сама повседневная жизнь убеждает нас в том, что брань против нас непрестанна, и только если мы боремся, мы можем обрести мир. Поэтому святой Исихий и говорит, что если мы хотим глубже познать правила духовной брани, то должны обратить внимание на очень важную вещь: завистливые демоны, зная, что все люди по немощи боятся борьбы и считают, что без мира жить невозможно, «скрывают от нас и утишают мысленную брань». Когда же им удастся утаить от нас брань или представить ее не стоящей нашего внимания, тогда-то они и нападают на нас.

Когда призывание имени Иисусова становится моим навыком, тогда уже внутри меня действует Борец – Христос, Который меня спасает. Я становлюсь сильным борцом, потому что внутри меня Поборник – Христос и с Ним мы становимся единым целым. Когда я достигаю такого божественного состояния, я побеждаю всех своих врагов, даже не замечая этого. Убегают демоны, страсти, грехи.

***

Когда ты творишь молитву Иисусову, тогда все в твоей жизни устраивается, потому что ты призываешь Христа, полагаешься на Него, даешь Ему место в своем сердце. И тогда никакое зло не может поколебать тебя, ты не огорчаешься, не волнуешься, не скорбишь, не чувствуешь себя неудачником, потому что твоя жизнь – это Сам Христос. Таким образом, преподобный Исихий увещает нас не устремляться ко всем добродетелям одновременно, но упражняться лишь в тех, которые в данный момент нам доступны.

Вы, конечно, помните замечательную историю из «Отечника». Один старец велел своему послушнику вспахать огромное поле. Старец ушел, а послушник, приуныв от сильной жары и размеров поля, стал думать: «Как же я это вспашу? Никаких сил не хватит». На следующий день старец возвращается, и послушник встречает его словами: «Отче, как мне исполнить твое поручение в такую жару? Да такое поле и за несколько лет не вспахать». А старец в ответ: «Чадо, ты не так понял. Я тебе сказал вскопать только вот этот уголок». Послушник обрадовался: «А, ну ладно, уголок я мигом вскопаю». Справившись с делом, он вновь обращается к старцу: «И это все? Я нисколько не устал, а впереди еще целый день». «Пожалуй, вскопай еще вон тот кусочек», – одобряет старец. Когда он закончил, то снова спрашивает: «Может, вскопать еще вон там, пониже?» – «Нет, это завтра. Теперь ступай помолись». На следующий день брат вскопал еще часть поля и так за четыре дня окончил всю работу, не понадобилось год трудиться. Так с нами поступает и Бог. Он учит нас восходить на духовную лествицу потихоньку, поднимаясь по одной ступеньке. Ведь мы обычно ведем себя иначе, требуем от себя неисполнимого, стремимся к недостижимым для нас высотам, недовольны тем, что имеем. Отсюда и наши неудачи, и эгоизм.

Когда мы читаем слово Божие, в нас возгорается желание его исполнить. Но поскольку мы хотим сразу же достичь результатов, мы в итоге топчемся на месте. И потому святой Исихий мудро советует нам ограничиться двумя деланиями: молитвой Иисусовой и понуждением себя к добродетели. Он ничего не говорит о результатах. Когда мы просим у врача лекарства, он дает его нам лишь в том случае, если оно нам полезно. Если пользы нам от него не будет, врач отказывает нам и тем самым становится нашим благодетелем. Подобно врачу поступает с нами и Бог.

Нужду сих правил мы отчасти уже видели. Не надо забывать, что она не такова, чтоб только лучше других была, а существенно необходима. Правила – безопаснейшая ограда жизни спасительной.

Без правил нельзя сохранить постоянство усердия, твердость намерения и стяжать крепость воли. Ревнующий дух, как сила, держится и крепится упражнением; при недостатке же его неизбежно слабеет и истощается сам в себе. Когда положены правила, то при должном их размещении всегда есть нечто для благочестного занятия, есть такое, что напоминает о новой жизни и занимает ею внимание. Переход от дела к делу есть продолжающееся трение духа, единого, в одном тоне, по одному чертежу. Этим непрестанно поджигается огнь ревности. А не будь правил, будут промежутки, затишья, остановки, уклонения – и жизнь не единична, и напряжение расслаблено, и ревность должна хладеть. Потому-то святой Исаак Сирианин говорит (Слово 85, с. 534), что омрачение ума, смятение внутри, разленение и все нестроения в жизни зависят от того, что ей не положено определенного чина или порядка. В противном случае все будет зависеть от присутствия духа – но можно ли положиться на него? Он есть перемежающееся дыхание ветра. Хочется – все делается быстро; нападет разленение – и малого не сделаешь. Когда же положено правило, хоти, не хоти, а делай – и будешь непрестанно делать.

Правила нужны для развития и образования сил. Начата новая жизнь – всем силам, следовательно, должно дать соответственное направление. Но они все чужды ее, иначе настроены, потому и должно определить, как именно ими действовать в новом духе, как новобранцу воину все до малого движения указывают, пока он не навыкнет.

Без правил не будет ровности образования и развития. Что сухие палки при молодых растениях, то правила при благочестивых занятиях. Когда всему положена мера и следуют не склонению сердца, а положенному правилу – не станут заниматься одним более, а другим менее, а сколько и как узаконено. Оттого не будет успеха в одной части более, чем в другой, а все, соразмеряясь одно с другим, будет стройно расти по одному чертежу в меру предначертанного совершенства.

Да и вообще, что бывает без правил и плана или чертежа? Дом строят – составляют чертеж; войну начинают – пишут план; суд наряжают – дают программу. Всякому делу свое правило, мера, вес, число. Что значат уставы – воинский, учебный, судебный и прочие? Правило, порядок, чертеж действования. Без этого не может состояться, организоваться никакой род действующей жизни: в них отпечатлеваются характеристические черты известного круга деятельности. То же и в подвижнической жизни христианской. Если она имеет свой характер, то должна иметь и свой чин. Оттого в них всегда чувствуется особенная потребность. Всякий расположенный к делу сейчас требует наставления, как и что делать. Без правил он, словно во мраке, идет ощупью, с нерешительностию, с боязнию. С ними же идет бодро, не сумнясь, уповая. Потому-то что делают ищущие спасения? Всегда спрашивают: как мне быть, что и как сделать? Все сказания об отеческих преданиях состоят из них. Целые патерики составлены из таких вопросов и ответов – то о посте, то о бдении, то о молитве.

Надобно, впрочем, и самые правила составлять по правилам. Касательно сего должно заметить:

1) кто имеет руководителя, для того он сам начертает правила. Ученик есть смиренный, не размышляющий исполнитель. Кто лишен сего блага, тому со всем опасением надлежит углубляться в отеческие писания и опыты их жизни и найденное там, по совещании с кем можно, принимать себе в правила делания;

2) при определении их должно употреблять великую осмотрительность и строгое рассуждение, чтобы вместо пользы не нанесть вреда, вместо созидания – разорение: не все всем. Возраст, сила, прошедшая жизнь, воспитание, обстоятельства жизни, мера способностей, характер и прочее – все это должно брать во внимание и соответственно тому ставить правила. Нельзя одинаким образом действовать ученому и воину, торгующему и служащему;

3) должно, впрочем, помнить, что эти правила, при всем разнообразии внешнем, всею своею совокупностию должны выразить дух жизни и подвижничества в том или другом роде. Например, правила телесного делания разны, но в существе их должно быть одно – нежаление плоти, ее стеснение. Не внешнее ценно, а это внутреннее – дух, с каким что творится;

4) закон, которого должно держаться в применении правил, есть «мерность», всесторонняя соразмерность с силами лица. Это общая им от всех похвала: «умеренному деланию цены нет». Надобно учредить так, чтобы в них не было места ни послаблению, ни излишней строгости. Последняя истощает без пользования и изнуряет, а первая разленивает и погашает дух ревнующий. Умеренное же правило содержит дух в сообразном горении;

5) из этого закона сам собою вытекает и другой, именно «постепенность». Дух упражнением зреет, крепнет и требует труднейших дел – соразмерно тому должна возрастать и мера правил. Пощение, молитвование, трудничество постепенно восходят от силы в силу. Должно возвышать постепенно и правила в них. Стоять на одном почти то же, что отступать назад, это – самая крайняя опасность;

6) потому очевидно, что лучший руководитель в построении правил есть «опыт». Испытай и, что найдешь полезным, того и держись. Так опытом узнают меру пищи, молитвования и прочего. И не должно решать окончательно, пока опытом не установится, как лучше чему быть: это безопаснее. Не будет заносчивости теоретической и несообразности с жизнию действительною, а стало быть, и нужды отступать от правил – что очень вредно;

7) надобно только приложить к этому искренность, добросовестность, имея в виду цель – трудничество во спасение и богоугождение, без всякой поблажки саможалению. Твердо должно содержать в уме, что все «льготное» есть прелестное. Истинная оценка правила полезного есть некоторая его притрудность. Она отрезвляет, крепит и содержит в бодрости; а коль скоро льготность проглядывает – беги от такого правила, как от язвы;

8) не должно также и того упускать из внимания, что правила должны обнять всю жизнь, во всем ее объеме, во всех проявлениях: и тело, и душу, и дух, и деятельность внешнюю, и внутреннюю семейную, и гражданскую, личную и общественную. Весь человек должен быть обложен, объят правилами. Только при таком условии будет и требуемая ровность развития, и целесообразный дух правил, или тон;

9) теперь само собою уже видно, в каком взаимоподчинении должны стоять все правила. Именно: телесное должно быть подчинено душевному, душевное – духовному, внешнее – всему этому. Правила эти должны стоять ровно и во взаимном благоприятствовании. Коль скоро правило одного отдела мешает другому, надобно тотчас подозревать, что оно не в своем виде, то есть должно быть или отменено, или изменено. И действительно, кто возвысится до созерцания всего строя, тот редко может ошибаться в избрании правила и определении меры ему. Как для искусного архитектора или живописца мера одной части служит нередко указанием для построения всего плана дома или фигуры человеческой – так и в этих правилах. Кто строит, тот не допустит, чтобы что-либо отступало от общего плана и стиля. В этом все искусство правилополагателя. Цель же всего – дух, который должен быть в Боге;

10) совокупность всех такого рода правил составит устав делания подвижнического. Так как подвизание соответствует видам действительной христианской жизни, а жизнь христианская является в двух видах – общественной и монашеской, то особый должен быть устав общий и особый монашеский; и тут опять – один общежительный, а другой отшельнический;

11) действование по этим правилам есть подвизание, предполагающее напряжение сил, труд; навык в них есть добродетель подвижническая. Отсюда видно, что нет христианской жизни не подвижнической, не труженической, не потовой. Кто отказывается от подвига, тот отступает от жизни. Это навыкновение – цель, в нем ограда, обезопасение жизни. Подвижнические добродетели – твердая нерушимая стена истинно христианской жизни. Говорят: правило на время. Нет, труд в правилах на время, а правила неперестающи. Только со временем они обратятся в сок и кровь и будут исполняться охотно, любезно, что сначала творится с принуждением. Вот почему надобно дорожить подвижническими добродетелями! Никогда не кидай в небрежении стяжанного. Хоть малое что, береги: оно приведет к большему. Укрепился в чем-либо – вот уж и безопасен с одной стороны.

Чтобы начертанные показанным образом правила привели к желаемому благу и могли выдержать свое назначение – для сего должно держать себя в отношении к ним так:

1) когда начертается весь план действования и определится вся совокупность правил, обратись к Богу с крепким взыванием, да даст Он благословение на постоянное, полезное, Ему угодное их исполнение. Отвергни всякое кичение, самомнение, мечтательное наперед присвоение себе совершенства, имеющего прийти чрез них. Приступи с робостию, боязнию, опасением – не посрамиться бы отступлением и нарушением;

2) положи завет с сердцем твоим – не отступать от положенного правила, несмотря ни на какие труды и пожертвования. Потому после не допускай и помысла о том, чтобы то оставить, другое изменить: пусть стоит, как есть;

3) для сего прими их с верою, что они угодны Богу, и, следовательно, как закон совести, как волю Божию, от тебя именно требуемую, и, таким образом, нарушение правил считай преступлением. Лучше не определять, нежели, определивши, отступать. Чрез это образуется неустойчивый характер, готовый всегда делать и так и этак;

4) потому борись с искушениями, обращенными против правил. На первый раз враг особенно борет чрез них. И коль скоро мало в чем успеет, надеется, что будет успевать и в другом. Святые отцы живот свой за них полагали. Устояние в них есть отражение врага, победа. И это уже опытом изведано, что ни в одном правиле нельзя утвердиться без борьбы, коль скоро оно действительно полезно. Правило без борения – неполезно, льстиво, ложно.

Не раз уже я предлагал вашему вниманию ту простую истину, что в христианстве существо дела состоит в настроении сердца, во внутренних расположениях, или внутренней нашей деятельности, с чем, думаю, вы сами были и пребываете согласными. Но доселе еще не покушался вместе с вами войти внутрь, подвергнуть рассмотрению все бывающее там, чтобы каждый чрез то навык различать потом в себе доброе и худое и соответственно тому обходиться с собою. Сделаем это теперь.

Смежите же внешние чувства ваши, обратите око внимания внутрь и смотрите, что там.

На первый раз вы ничего там не увидите – не потому, чтоб там не было ничего, но потому, что там слишком много всего и все сбито и бродит в беспорядочном смятении. Вы будете испытывать то же, что испытывают в густой туман. Как в сем случае туман, как стеною, отграждает от нас все предметы и сокрывает их в себе, так кто в первый раз обращается внутрь себя, тот видит, что, как мрачным покровом, закрыто все его внутреннее. В этом можете удостовериться теперь же.

Но не прекращайте труда самоуглубления. Потерпите немного в сем труде, и вы скоро начнете различать мало-помалу происходящее внутрь вас подобно тому, как вошедший снаружи в слабоосвещенную комнату, постоявши немного, начинает один за другим различать находящиеся в ней предметы.

Усугубьте же внимание и смотрите: вот предмет, который вас занимал, отошел – его место заступил другой; этот тотчас замещен третьим; не успел этот показаться, как его теснит четвертый, гонимый в свою очередь пятым, и так далее. Одно помышление спешно сменяется другим – и это так быстро, что всегда почти нет возможности дать себе отчета в том, что прошло чрез нашу голову. Эта подвижность помышлений не оставляет нас не только в промежутках занятий, например при переходах с одного места на другое, но и во время их, как бы важны они ни были: и во время молитвы здесь, в храме, или дома, и во время чтения и даже размышления углубленного и прочее. Обычно называют это думанием, в существе же дела это есть расхищение ума, или рассеянность и отсутствие сосредоточенного внимания, столько нужного в деле управления самим собою. Вот это и поставьте первою чертою нашего внутреннего человека. Подобие ему – смятение снежинок, падающих при ветре, или толчение насекомых в воздухе в летние вечера. Противоположное ему состояние у святых есть внимание ума, по коему ничто самовольно не входит в голову и не выходит из нее – все подчинено свободе и сознанию, в коем обычно пребывает один Бог и лицо, Его созерцающее. Между сими противоположностями стоят разные степени душ, потеющих в борьбе с помыслами и ревнующих об умиротворении их.

Присмотритесь еще внимательнее – и вы различите в себе, под этим смятением помышлений в уме, в воле постоянную заботу об устроении своего быта, которая непрестанно точит душу, как червь, гонит человека-труженика от одного дела к другому, устремляя его все вперед по недовольству ничем обладаемым и при производстве одного всегда представляя сотни других дел, будто неизбежных. С первого пробуждения нашего от сна осаждает душу забота и не дает нам ни посидеть на месте, ни поговорить с кем как должно, ни даже поесть спокойно, пока не свалит утомленных в глубокую ночь на отдых, в свою очередь возмущаемый заботливыми сновидениями. Эта болезнь именуется «многозаботливостию», которая снедает душу, как ржа железо. Ее и поставьте второю чертою бывающего внутрь нас. Противоположное ему свойство святых есть беспечалие, которое не есть беззаботность, и смиренный труд – правильный – в предании себя и своей участи всепромыслительному попечению Божию. Средину между ними составляет борьба – самопромышления с смиренным преданием себя промышлению Божию при посильном и своем труде.

Смотрите еще глубже – и вы должны увидеть внутри пленника, связанного по рукам и ногам, против воли влекомого туда и сюда, в самопрельщении, однако ж, мечтающего о себе, что он наслаждается полною свободою. Узы сего пленника составляют пристрастия к разным лицам и вещам, окружающим его, от которых больно нам отстать самим и болезненно расстаться, когда другие отнимают их у нас. Как на удочку попавшаяся рыба плавает еще, но никак не дальше, как позволяет нить, к коей прикреплена удочка; или как птица в клетке летает и ходит, но никак не далее пределов клетки – так пристрастия оставляют еще душе свободу действовать, как хочет, пока она не касается предметов их. Коснись дело до сих предметов, душа никак не совладает с собою. И чем больше пристрастий, тем меньше круг свободы. А бывает и так, что иной всем связан и не в силах сделать движения в одну сторону без того, чтоб не причинить себе боли с другой. Подобно тому как идущий где-либо в лесу и запутавшийся там и руками, и ногами, и платьем в прилипчивую траву, каким бы членом ни двинул, чувствует себя связанным, таким точь-в-точь чувствует себя и пристрастный ко многому тварному. Это поставьте третьею чертою нашего внутреннего состояния – «пристрастность». Противоположное ему свойство святых есть отрешенность от всего, свобода сердца, внутренняя независимость. Средину между ними составляет работа над освобождением сердца от пристрастий.

Расхищение ума, многозаботливость и пристрастность – это еще не вся доля наша. Хоть они качествуют внутри, но все еще витают как бы на поверхности сердца. Приникнем глубже вниманием к сему сердцу и прислушаемся к тому, что там. Упрежду ваше соображение сравнением. Путник в горах видит пещеру, вход в которую прикрыт разросшеюся травою, внутри – мрак. Приложив ухо, он слышит там шипение змей, рычание и скрежет зубов диких зверей – это образ нашего сердца. Случалось ли вам когда наблюдать за движениями его? Попробуйте сделать это хотя в продолжение небольшого времени и вот смотрите, что вы можете там увидеть. Получили неприятность – рассерчали, встретили неудачу – опечалились, враг попался – загорелись местию, увидели равного вам, занявшего высшее место,– начинаете завидовать. Подумали о своих совершенствах – заболели гордостию и презорством. А тут человекоугодие, тщеславие, похоть, сластолюбие, леность, ненависть и прочее одно за другим поражают сердце. И это иногда в продолжение нескольких минут. Все это исходит из сердца и в сердце же возвращается. Справедливо один из подвижников, внимательных к себе, созерцал сердце человеческое полным змий ядовитых, кои суть страсти. Когда загорается какая-либо страсть – это то же, как бы змий выходил из сердца и, обращаясь на него, уязвлял его своим жалом. И когда выникает змий – больно, и когда жалит – больно… Ужаливая, питается он кровию сердца и тучнеет; тучнея, делается более ядовитым и злым и еще более тиранит сердце, в коем живет. Так бывает не с одною только страстию, но со всеми, а они никогда не живут поодиночке, а всегда все в совокупности, одна другую заслоняя, но не истребляя. Таково сердце человека, греху работающего, кто бы он ни был. Противоположное сему сердце святых свободно от страстей, или украшается бесстрастием. В средине стоят борющиеся со страстьми и похотьми под знамением подвигоположника Господа, в Его всеоружии.

Довольно! Не распространяюсь далее. Но что же, поредел ли теперь для вас мрак, сокрывающий наше внутреннее?.. И если поредел, на радость ли это или на горе? Горе рассеянным, многозаботливым, привязанным к чувственному и терзаемым страстями! Блаженны, напротив, души, внимательные к себе, упокоевающиеся в Боге, отрешенные от всего и сердце свое очистившие от страстей! Благословенны и труды тех, которые, оставя пагубы первых, стремятся востечь к блаженству вторых! Куда же кого из вас поставит совесть ваша? Желал бы, чтобы вы все принадлежали к числу блаженных, наслаждающихся совершенством в Господе. Если же это не есть удел наш, будьте по крайней мере в числе работающих и воюющих за получение сей почести вышнего звания. Но никто да не остается в числе беспечных, пораженных нечувствием и слепотою и в сем нечаянии терзаемых страстями среди рассеяния мыслей, забот и всякого рода пристрастий. Аминь.

11 декабря 1860 г., в неделю 29-ю по Пятидесятнице

Каков кто в сердце, таким имеет его Бог и так относится к нему

В прошедшей беседе я навел вас на мысль, что главное в нашей жизни есть настроение сердечное и что каков кто в сердце, таковым того имеет и Бог, несмотря ни на какие внешние отличия и преимущества. Хочу и ныне остановить внимание ваше на той же мысли, чтоб научить вас ценить свои движения внутренние и таким образом расположить – строже смотреть за своим сердцем и за всем, что входит в него и исходит из него.

Не буду для этого входить в рассуждения. Представляю только несколько случаев и примеров из слова Божия и житий святых в подтверждение сей истины.

Вот и в читанном ныне Евангелии представляется богач, который, как обычно зажиточным, задумал перестроить житницы свои по случаю обильного урожая. Ничего нет тут укорного. И за это не укоряет его Господь. Но между тем как он это задумал, из сердца вышло такое помышление: ну теперь только ешь, пей и веселись; не о чем заботиться и нечего бояться. Кажется, не велико слово. Но что значило оно?.. Оно значило, что он сердцем отвратился от Господа и весь прилепился к богатству, на него одно полагаясь и в нем чая иметь верного хранителя и всегдашнего защитника, поставляя его, таким образом, для себя в бога. Никто сторонний не видел в нем такого помышления. Но его зрел Бог с Небеси святаго Своего – и тот же час дал ему должный ответ: «в сию нощь душу твою истяжут от тебе» (Лк. 12, 20). Лег он, не предвидя никакой опасности, а утром найден умершим. Вот суд Божий не по внешнему, а по сердцу. Сколько, братие, знаем мы случаев скоропостижной смерти! Но кто знает, не ответ ли это правды Божией богопротивному настроению сердца, делающему человека недостойным жить в богоуправляемом мире,– настроению, о котором, думали, может быть, умершие, и Бог не знает, как никто не знает из людей!

Предложу вам и еще опыт суда Божия.

Известно вам, что народ израильский был возлюбленный Богу. Сколько милостей явил к нему и как часто необыкновенным образом спасал его Бог!.. Израиль с своей стороны служил Богу по закону, данному Самим Богом, и хвалился пред всеми народами именем Господа Саваофа, Которому служил. Войдемте же теперь мысленно в храм их и посмотрим, что там… Приносятся жертвы овнов и тельцов, возжигается кадило, поются псалмы; и это в новомесячие, всякую субботу и праздники – все по закону Божию. Смотря на сие, мы бы сказали: благочестивый народ! Как приятно Богу смотреть на эти дела их веры и богопреданности! Но вот является пророк Исаия, и послушайте, что говорит об них от лица Божия: «Содомляне вы, гоморряне вы… семя лукавое… язык грешный! .. Что Мне в жертвах ваших… кадило ваше – мерзость Мне… праздники ваши ненавидит душа Моя… И не приходите являться сюда пред лице Мое…» Слыша сие, вы готовы спросить в изумлении: за что, Господи, гнев такой? И вот вам ответ: за то, что сердце их исполнено лицемерия, лукавства, грабительства, жестокосердия ко вдовам и сиротам, неправосудия, плотоугодия и разврата. Вот что было у них на сердце!.. А снаружи посмотреть – они, кажется, все были исправны.

Еще разительнее то же самое изображает пророк Иезекииль. Сидел, говорит, я в доме моем, и взял меня дух и поставил меня – в видении Божием – в Иерусалиме, в преддверии храма… Здесь увидел я одну скважню в стене. Муж, явившийся при сем, сказал мне: раскопай,– и я раскопал. Тот сказал: войди и виждь беззакония злая, яже творят сии здесь! Я вошел и увидел: на стенах изображено всякое подобие гада и скота и суетная гнушения и мужи израильские кадят пред ними, каждый держа свою кадильницу в руке (Иез. 8). Что это такое? Было это на деле? Нет. Этим изображалось то, что каждый помышлял на ложе тайнем своем, говоря: не видит Господь. Животными указывались страсти, коими полно было сердце их, а каждением – рабство сим страстям. Таковы были израильтяне по сердцу!.. Но кто это видел?.. Никто сторонний… Видел Бог и чрез пророка произнес Свой суд над ними по тому, каковы они в сердце. За то, говорит, что они предались нечистотам, говоря: не видит Бог. А Я вот есмь… «не пощадит их око Мое, и не помилую» (Иез. 9, 9–10). Вот как вышло. А по внешнему поведению они могли казаться честными.

Припомните в житии Андрея, Христа ради юродивого, как ему открыто было внутреннее настроение одного человека. Все чтили сего человека за трудолюбие, приветливость и воздержание. Но святой Андрей, подошедши, увидел змия сребролюбия, обвившегося вокруг шеи его. Вот одно было в наружности, а другое внутри.

В другой раз – шел кто-то, мужчина или женщина, не помню. На вид ничего худого не видно было, но открылись очи у святого Андрея, и он увидел ангела, зажавшего себе нос. На вопрос, что это значит, ангел сказал: нестерпимо зловоние блудной страсти, коею обладаемо сие лицо. А наружность ничего такого не представляла.

В житии Евфимия Великого рассказывается, что был в их стране старец, всеми чтимый и много всех пользовавший своими наставлениями и советами. Все считали его святым и богоугодным. Но когда он был при смерти, пришел другой старец и увидел, что бесы окружают одр его и с торжеством ожидают исхода души его… Видите, как все думали и как оказалось на деле!

Рассказывали также, что в Египетской пустыне был старец, который, когда присылал кто к нему какое подаяние, тотчас угадывал, что было на душе у того, кто присылал, и всегда говорил ученикам: тут кровь или слезы, это отдается корыстию, а это – нечистотою плотскою или тщеславием и гордынею.

Много бывало и других случаев, показывающих, что вся сила в настроении сердца и что каков кто по сердцу, таковым имеет его Бог, ангелы и все святые. Но довольно и этих, чтоб увериться вам, что так есть… Обратимся теперь к самим себе!

Если б открылись у кого очи умные и он осмотрел нас, здесь теперь собравшихся, что бы открылось?.. Даруй, Господи, всем нам быть и пред Богом по силе нашей безукоризненными, как мы почитаемся и желаем быть почитаемыми между собою взаимно в наших отношениях. Но, братие, к чему тут слово лести? Не обольщайтесь самоуверенностию, войдите внутрь себя и разберите тонкие помышления и устремления сердца вашего – каждый своего – и по тому судите о себе и определяйте без лицеприятия, что вы – зная, что таковыми, а не инаковыми открыты вы Богу и всему духовному миру. А затем худое исправляйте в себе, а доброе насаждайте. Кто-то из святых отцов изобразил сердце сосудом, полным всяких гадов и змий, которые всякий раз, как замышляет человек сделать что, выходят из него и, если дело худо, питаются им, а если хорошо – покушаются осквернить его ядом своим. Если человек внимателен к себе, то, не допуская дел худых и тем не давая пищи змиям, истощает их и, отревая их покушения осквернить добрые дела свои, поражает их во главу. Продолжая неутомимо свой труд все в одном роде и духе, он наконец убивает сих змий и мертвыми выбрасывает вон. Змии суть страсти и склонности худые. Смерть их – очищение сердца от страстей. Вот об этом и поревнуем. Грехи делать перестанем, а добрые дела станем творить так, чтоб к ним не примешивались никакие худые чувства и расположения. А если что проскользнет, будем очищать то покаянием. Делая так, чистыми явимся мы не только пред людьми, но и пред лицем Бога всевидящего… Даруй, Господи! Аминь.

20 ноября 1869 г., в неделю 26-ю по Пятидесятнице

Не внешно только надо держать добрую исправность, но и в сердце содержать то. Это главное дело

Прошлый год с этого воскресенья начал я вам объяснять, в чем состоит путь, ведущий ко спасению, и в несколько бесед мы дошли с вами, если припомните, до следующего определения: узнай и сердцем содержи все, чему учит святая Церковь, и, приемля Божественные силы чрез таинства и возгревая их чрез все другие священнодействия и молитвования Церкви, иди неуклонно путем заповедей, предписанных нам Господом Иисусом Христом, под руководством законных пастырей – и несомненно достигнешь Царствия Небесного и спасешься. Я нарочно повторял тогда несколько раз это правило, как повторяю и теперь, с тем, чтобы вы легче могли утвердить его в своей памяти. Но при всем том я не думал сказать вам что-либо новое, а хотел только порадовать вас, возведши до сознания, что все, чем мы чаем угодить Богу и душу свою спасти, есть действительно Богом нам дарованный, единственный путь ко спасению, а обрадовавши – возбудить живейшую ревность идти сим именно, а не другим путем – без колебания, без отставания и без блуждения.

Теперь что остается? Остается идти. Пойдем же, чтоб иначе к нам не относился укор Спасителя к иудеям за то, что они не хотели воспользоваться указаниями Иоанна Предтечи: «он бе светильник горя и светя», говорил Спаситель, «вы же восхотесте возрадоватися в час светения его» (Ин. 5, 35). То есть Иоанн Предтеча указывал им путь жизни в Христе Спасителе, а они не последовали совету его. Что тогда было, то может быть и теперь и во всякое время. Можно стоять при пути спасения, колеблясь недоумениями, точно ли этот путь есть единственный путь и нет ли другого поудобнее и попривольнее. Можно и веря в истину и неотменность пути сего спать при нем в беспечности или отлагать самое шествие день ото дня. Можно стоять и дивиться на всех мимоходящих путем тем, не двигаясь с места, или вступать на него и опять сходить, вступать и сходить. Как жаль, имея так верным получение вечного спасения, в день распределения участи всех оказаться лишенным его!

Не думаю, чтоб кто-нибудь из вас принадлежал к какому из сих классу. Избави вас, Господи!.. Но можно еще вот в каком состоянии находиться: думать, что идешь, а между тем нейти; можно двигаться, не подаваясь вперед, подобно мулу, поворачивающему рушальное колесо. На это и прошу обратить внимание.

И здесь может быть не один случай. Укажу вам главный. Это бывает тогда, когда кто останавливается на одном внешнем, не обращая внимания на внутреннее настроение сердца, между тем как поступательное движение в Царствие совершается не иначе как в сердце и сердцем. Оно похоже на восхождение воздухоплавательного шара вверх. Впускают в сей шар высшую, легчайшую стихию, и он поднимается кверху сам собою. То же и в деле шествия ко спасению. Приемлет кто небесные Божественные стихии сердцем, подобонастроенным к тому,– и восходит духовно к Небу – в духовных совершенствах. И чем более приемлет тех, тем выше поднимается, идя прямым путем в Царствие Небесное. Так, все в сердце; а иной, не имея ничего в сердце и только делая дела внешние, неизбежные при сем, может думать, что он идет в Царствие, тогда как на деле нейдет.

Итак, ревнуя о спасении, все внимание должно обращать на устроение сердца, или на впечатление в нем истинно христианских чувств и расположений, хотя при пособии всего того видимого устроения, которое необходимо входит в состав спасительного пути. Не должно, например, ограничиваться одним знанием Символа и даже всего Катехизиса, а надо сердцем приять и сердцем возлюбить всякую изреченную там истину; не должно довольствоваться одним внешним участием в молитвованиях Церкви, а надо и умно – в сердце – возноситься к Богу; не должно останавливаться на одном доброделании, телом совершаемом, но надо воспитать в себе еще добрые чувства и расположения и прочее. Ибо чего нет в сердце, того и на деле нет.

Если нет веры в сердце, то ее совсем нет, хотя бы кто писался православным. Если нет воздыханий в сердце, нет их и совсем, хотя бы кто воздух колебал или и бил себя в перси. Если нет страха Божия в сердце, нет его и совсем, хотя бы кто видом казался исполненным благоговения. Если нет чистоты и отрешенности в сердце, нет их и совсем, хотя бы кто чист был телом и ничего не имел из благ мира. Если не бывает человек сердцем в храме, нет его здесь и совсем, хотя бы он тут стоял телом. Так, все надо совершать сердцем. Сердцем любить, сердцем смиряться, сердцем к Богу приближаться, сердцем прощать, сердцем сокрушаться, сердцем молиться, сердцем благословлять и прочее и прочее… Ибо каков кто в сердце, таковым зрит его Бог с высоты Своего престола и соответственно тому принимает его. Каин и Авель приносили жертвы вместе, но Бог «призре… на Авеля и на дары его: на Каина же и на жертвы его не внят» (Быт. 4, 4–5). Мытарь и фарисей молились вместе в церкви, но мытарь принят, а фарисей отвержен. Где причина таких отличий? В настроении сердца. Почему Бог и требует словами премудрого: «даждь ми, сыне, твое сердце» (Притч. 23, 26). И пророк Давид влагает нам в уста такую молитву: «сердце чисто созижди во мне, Боже, и дух прав обнови во утробе моей» (Пс. 50, 12).

Каково должно быть настроение сердца, свойственное христианину, идущему незаблудно путем спасения, это я по временам буду объяснять вам мало-помалу хотя в главных чертах. Аминь.

13 ноября 1860 г., в 25-ю неделю по Пятидесятнице

Приняв схиму, носи ее неопустительно; переодеваясь, тотчас опять надевай ее на себя; поверх схимы носи куртку и опояшься, да не уподобляешься фарисеям и не подашь сим народу великого соблазна… Но сие да будет ведомо тебе: как только скинешь с себя схиму, тотчас будешь пленен непристойными помыслами; посему неопустительно имей на себе схиму, чтобы не сделаться пищею великого отступника.

Какая польза от воина, который идет в бой с духом двоедушным, идет необученным и несведущим в военном деле? Когда неожиданно наступит бой и напавшие противники увидят воина неподготовленным к битве, то не заберут ли его в плен? – То же бывает и у монаха с двоедушным настроением (при духовной брани).

Принятие рясофора есть вписание себя в войско и беспрестанное изучение боевого дела.

Мантия же есть выступление в поход, подобно тому, как при наступлении войны войска выступают на войну и шествуют военным походом.

Принятие же великого образа схимы есть вступление в решительное сражение, когда войска достигнут места боя и приведут себя в полную боевую готовность.

Возвращение из рясофорного пострига в мир так же недопустимо, как если бы кто вписался в войско, потом дезертировал и не присоединился к войскам, пошедшим на войну; – он становится отступником царя. Когда царь увидит сего отступника, сего преслушника царского веления, вычеркнет его из списка. Подобное сему постигнет того, кто, вознамерившись быть монахом и вписавшись в воины Царя Небесного, потом раскается в сем намерении, выпишется, сделается рабом мира, поработившись и делам мира,- смраду греховному… Какое негодование Царя Небесного должен он возбудить против себя?.. Однако некоторые из нынешних выражают скверное, распространившееся между ними мнение, будто рясофор не мешает человеку повенчаться и рождать детей, ибо ряса дается лишь ради чести и отличия, принявший же ее лишь испытывает себя как начинающий послушник; если же усмотрит, что не в силах вынести жизни монашеской, то да венчает себя в детородительное дело.

О, безумные и косные сердцем! – как допустимо это для того, кто добровольно и сознательно посвятил себя войску царя, сделавшись царским воином? Как возможно допустить, чтобы воин царский становился потом рабом шкурного ремесла? Говорим: рабом грехов и делателем беззаконий?..

Вот каково значение возвращения рясофорного в мир, и да боится сего тот, кто принял рясофор!

Принятие же мантии означает следующее. Когда издадут царский приказ и выступит войско в военный поход, то каждый воин заботится о подобающем снаряжении к войне, подпоясывает меч к поясу своему и следует по Царскому повелению, согласно сказанному: «Возьми крест свой и следуй за Мною» (Мк.8:34). Войско выступает в поход. Однако бывают воины, которые на пути к сражению начинают трусить, малодушествовать, жалеют о том, что сделались воинами и, как только представится случай, – поворачиваются назад… Но куда же пойти такому монаху? Куда ему скрыться? Ибо сказано: «Грешницы, камо бежим?.. на небо? – тамо еси… во аде попрал еси смерть… во глубины морския? – и тамо Десница Твоя Господи».

Если же случая бежать не представится, то малодушный продолжает поход, но идет в сражение с робостью, с тайными помыслами: что мне сделать, чтобы избавиться боя? – как мне избавиться от военной службы? Как только у воина появятся эти помыслы, тотчас делается он неспособным и нерадивым к воинскому делу.

Когда же войска достигнут поля брани, тогда воин, подготовившийся к бою, то есть изучивший действие оружием и укрепившийся мужеством, стяжевает славу… Тогда облекается воин в военные доспехи, говорим: монах принимает Великую Ангельскую схиму, становится великосхимником, а когда прославится, то есть получит обильную благодать, то делается военачальником.

Когда препояшутся силы доспехами, дабы биться с врагами в великом бою, тогда войско делает боевой клич, то есть бросается на ура, – и бьются с крайним напряжением.

Если же кто по нерадению допустит свое оружие заржаветь и боязливыми мыслями, как водою, подмочить свой порох, то может ли он в бою быть храбрым воином?!

Спрашиваю я вас далее: когда монах в бою будет побежден страстями, то не опозорит ли он Ангельскую схиму? Какого таковый может ждать себе спасения?

Да, вооружается воин, даются ему воинские доспехи, но какая от сего польза воину, который своим нерадением и трусостью служит лишь худым примером для всего войска? Говорим: монах вооружается, как в доспехи, в Ангельскую схиму, получает при сем благодать и помазание Всесвятого Духа, но какая польза от блеска ангельских схим и небесных дарований для ленивых, которые лишь худой пример вносят в монашескую жизнь нерадением своим; вместо того, чтобы подвизаться в борьбе со страстями, обманывают ближнего, обижают его и умышляют, как бы предать другого?

Не таков бывает добрый воин в бою. Он имеет в себе лишь один дух бодрый, то есть не водится никакими посторонними лукавыми соображениями и намерениями, не скрывается от врага, на всякий час готовит себя к бою, во всякое мгновение готов внять призыву боевого сигнала, говорим: звона к службе церковной. Он всегда бодр, бдителен; говорим: всегда долготерпелив, всегда прощает зло, которое ему творят.

Если же с таким бодрым воином случится какое-либо несчастие, как некогда случилось с Иаковом Персянином, отрекшимся было от Христа, придут ему в голову трусливые помыслы, вознерадит он о своей боевой готовности, подмокнет у него порох и заржавеет оружие, тогда добрый воин тотчас берется за порох свой и оружие, говорим: оскверненные помыслы и злые дела, идет из сечи в место мирное и солнечное; говорим: идет к человеку, имеющему добрый образ мыслей, то есть дар рассуждения, ведущему духовную жизнь, скидывает пред ним бремя с головы своей, расстилает на лучах солнца порох и доспехи свои, начинает чистить оружие и ждет, пока не высохнет порох; говорим: выкидывает нечистый помысел из своей головы, расстилает мысль свою против лучей духовного рассуждения, перебирает все мысли и дела свои, добрые и злые и исповедует все ржавые деяния свои, подобно Иакову Персянину.

Увидав же, что высох его порох и заблестело оружие, воин снова опоясуется, воспринимает в сердце боевую решимость и, взяв в руки оружие, принимает снова участие в бою. Препоясанный мечом, с оружием в руках, воин храбро устремляется в средину боя и побеждает противников, как победил преподобный Иаков, некогда тяжко согрешивший, а потом низведший молитвою дождь с неба во время засухи, и избавляет все войско.

Воины же, увидав такое мужество его, сотворили великий натиск, все войско, воодушевившись, ринулось с великою стремительностью и устремилось на врагов! Увидав такового воина с храбрым войском, противостоявшие им враги дрогнули, поколебались и исчезли от такой силы устремления воинов!

Воину, ради воинства его, присваивается право на ношение великолепных царских доспехов, которыми царь благоволил украсить войско свое; воин, видя себя украшенным царскими доспехами, очень бережется, чтобы не опозорить царских доспехов, чтобы не прикоснуться к чему-либо, от чего могли бы они запятнаться, дабы не подвергнуться Страшному Суду и не услышать страшного гласа Судящего: «Рабе лукавый и ленивый! – где одежда брачная?» Точно так же и монах, препоясанный обетованным спасением и благолепием веры, во все продолжение монашеской жизни или монашеского подвига весьма остерегается злых дел, дабы не опозорить ими своего крещения и не запятнать Великой Ангельской схимы.

Человек покусился бы сделать тысячи и тьмы зол, но, при воззрении на свою схиму, удерживается от многих грехов, вспоминая, что дал обет и не может его нарушить… Поэтому-то я и говорю тебе: не снимай с себя схимы, дабы не овладели тобою противники твои и не стать тебе пищею великого отступника.

Какая польза человеку, аще мир весь приобрящет, душу же свою отщетит? – говорим: какая польза, если то, чего желают плотские похоти, приобретем, душу же свою оскверним?

И когда увидит Жених столь оскверненную душу, пригласит ли Он ее в Свой чертог, как сказано: «Се Жених грядет в полунощи, и блажен раб, егоже обрящет бдяща: недостоин же паки, егоже обрящет унывающа. Блюди убо, душе моя, не сном отяготися, да не смерти предана будеши, и Царствия вне затворишися, но воспряни зовущи: Свят, Свят, Свят еси Боже, Богородицею помилуй нас».

Слово огласительное к монахине на день, в который она облеклась в ангельский образ

 

«Иже бо аще хощет душу свою спасти, погубит ю: и иже аще погубит душу свою Мене ради, обрящет ю»
(Мф. 16, 25)

Отец твой и матерь твоя оставили тебя: взошли они в Вечное Отечество свое насладиться неизреченною Бога Всевышнего славою. Таковую надежду мы имеем, понеже скончали они жизнь свою благочестно и православно, понеже в покаянии и исповедании восприял их Господь. А тебя, оставленную родителями, Господь приял под кров свой и дал тебе совет благий и святый:«отец мой и мати моя остависта мя, Господь же восприят мя» (Пс. 26, 10). Поистине тебе более других потребно часто припевать сие купно с Давидом. Твой отец и матерь твоя тебя оставили, но Господь приял тебя на Свои руки и просветил Своею благодатию, да избежишь мира, удалишься от дома отца твоего, презришь суету, внидешь в священное сие убежище, облечешься в ангельский образ и изберешь иноческую жизнь. Жизнь сия поистине есть вся небесная и духовная. Оттуда, где мир, она убегает, понеже жительствует там, где нет мудрования мира; там, где покой телесный умерщвляется, ибо она живет в изнурениях тела; там, где плоть умирает, ибо она совершенно есть дух.

Две жизни человеческие: духовная жизнь и жизнь плотская. Житие духовное есть истребление жития телесного. А жизнь телесная есть смерть духовной жизни. Одна умерщвлением другой живет. Жительствует духовная – умирает телесная. Живет телесная – умерщвляется духовная. «Иже бо аще хощет душу свою спасти, погубит ю: и иже аще погубит душу свою Мене ради, обрящет ю» (Мф. 16, 25; Мк. 8, 35). Плоть и дух суть две вещи весьма супротивные, хотя столь тесно сопряжены. Смерть плоти столь животворит душу нашу, что одна память смертная заставляет душу идти путем добродетели и искать всемерно спасения своего. Память о смерти умерщвляет все силы телесные и оживотворяет стремление к добродетели. Иноческая жизнь есть вся духовная.

Поистине инок, когда помнит о смерти, живет той жизнью, которую решился проходить. Дева богопросвещенная! Я вижу, что тебе одна лишь вещь потребна: чтобы совершила ты путь, на коем Бог тебя поставил. Подобает совершенно забыть жизнь и иметь всегда смерть пред очами твоими. Сие дело не трудное, однако требует многих подвигов, но при всем том не позволит уму твоему возвратиться к суете, утвердит сердце твое в добродетельной жизни, заставит тебя обращаться богоугодно в монашеском житии. Ибо память смертная есть жизнь души, как теперь хочу я то изложить.

Ежели мы не понимаем совершенно качества вещи, то не можем подлинно или сколько надлежит ее почитать или же презирать ее сколько должно. И оттого случается нам иметь столь великую любовь к мирской жизни, столь великое снисхождение к себе самим. Многие суть зеркала, в коих зрим отражение лица нашего. Мы видим лицо свое в воде, видим его в ясных и гладких металлах, видим в некоторых глиняных и стеклянных сосудах. Зеркалом, наконец, для лица нашего бывает всякое ясное, гладкое и ровное тело. Хрустальное зеркало пред всеми оными имеет преимущество. В прочих зеркалах видим только образ лица нашего, но не различаем черт. А в хрустальном зеркале видим ясно не только образ, но и черты, цвет, меру и все расположение лица нашего.

Многие суть духовные зеркала, в коих можем видеть самих себя. Непостоянство богатства есть зеркало, в коем усматриваем, что всякое земное счастье непрочно. Но это не есть мы сами, а некоторый образ нас самих. Изменчивость, которой подлежат почести и достоинства, есть зеркало, в коем усматриваем, что слава мирская непостоянна, но это не есть мы сами, а образ нас самих. Болезнь и старость суть два зеркала, в коих усматриваем, что переменяется природа наша и увядает, яко цвет, но сие не есть мы сами. Во всякой, наконец, вещи мирской мы можем самих себя видеть, но видим не что иное, как только тень самих себя.

Смерть есть лучшее из духовных зеркал, кои можем употреблять. В зеркале смерти мы ясно видим не только то, что около нас, но и бытие и состояние собственно нас самих. Тут мы узнаем, что все благополучия наши суть яко роса, которую теперь видим перед собою, но которая мало-помалу после того исчезает из виду; что красота лица нашего и сила телесная суть яко трава, которая теперь зеленеет в полях, а потом видишь ее иссохшею; что вся наша жизнь – яко сон, который ты в ночи видел, но тотчас его забываешь. В зеркале смерти видим, наконец, что все сие тело не что иное есть, как малая персть. Для сего и имеет столь великую силу память смертная. Она яснее всякой другой вещи представляет нам, что суть вещи мира, что есть жизнь наша, что есть все состояние наше. И как скоро узрим там, что все вещи суетны, что жизнь наша и мы сами – малый прах, то презираем тотчас сию телесную жизнь и все наше рачение посвящаем духовной жизни.

Древние подвижники хорошо понимали, что размышление о смерти есть пища, дающая жизнь душе человеческой. Посему размышления эти были упражнением их день и ночь. Великий Феодосий, общежития начальник, дабы случайно не вышла когда-либо из мысли память смертная, ископал себе гроб, часто ходил и смотрел на него, долго стоял над ним и от сего получал такое усердие к делам своего звания, что никто не мог с ним сравниться. Память о смерти совершенно умерщвляла тело его, возбуждала в его духе Божественную любовь, заставляла его совершать многие подвиги, поощряла его украшать душу свою великими добродетелями.

Поистине велика сила, которую имеет над нами смерть. Бог, яко Всемогущий, может присутствием Своим и ум наш просветить на добродетель, и сердце утвердить на дела благие. Смерть же не всемогуща, и потому память о ней не может преподать душе силу и нам благодать. Однако чувство присутствия Божия и память смертная суть две вещи равносильные. Сие кажется невероятно и весьма дивно, но при всем том справедливо и истинно. Какое действие имеет на человека присутствие Божие, такое же оказывает и память смертная.

Многократно Бог беседовал с Авраамом: являлся ему, когда повелевал ему изыти из отечества своего и оставить сродников своих (Быт. 12,1); явился пред ним у дуба Мамврийского и обещал ему сына и наследника (Быт. 18, 1–10); долго беседовал с ним, когда вознамерился разорить Содом (Быт. 18, 20–32); еще раз явился ему, когда повелел принести в жертву, как овча, сына Исаака на высокой горе (Быт. 22, 1–2). Все явления и беседы Божии с Авраамом были прежде, нежели Авраам стяжал гроб свой; как скоро уготовал он гроб свой в Хевроне (Быт. 23), с того времени Бог прекратил собеседование с ним и не являлся уже к нему. Хотя в старости своей Авраам имел большую нужду видеть Бога, дабы подкрепить бессилие и слабость свою и усилить попечение о душе своей, но Бог больше не имел с ним видимого общения. Гроб был тому причиною. Прежде, нежели стяжал гроб свой Авраам, смерть не была глубоко написана в памяти его, потому опасно было, чтоб не погасло усердие его и не уменьшилась любовь его к Богу. Для того от времени до времени разговаривал Бог с ним, чтоб видела и просвещалась душа его. По стяжании же гроба своего, Авраам запечатлел в уме час смерти своей. Память же смертная пробуждала душу его и делала его усердным ко всякому доброму делу. Что вызывал Бог Своим присутствием в Аврааме, то самое исполняла и смерть напоминанием о себе. Бог придавал Аврааму присутствием Своим ревность и стремление к добрым делам – и смерть памятью о себе влагала в сердце Аврааму теплоту и любовь к духовным подвигам. Духовным житием жил Авраам, доколе видел Бога, – святую жизнь проходил и тогда, как стал вспоминать о смерти. Украшал душу свою Авраам верою, любовью и всякими другими добродетелями, доколе зрел лице Божие. Со страхом Божиим, с надеждою блаженства и с другими благими деяниями оканчивал Авраам прочее время живота своего с того времени, когда начал помнить о часе смерти своей.

О смерть, благодетельница наша! Нам не подобало бы называть тебя смертью, поскольку одно воспоминание о тебе дарует жизнь душе нашей. Поистине блажен тот, кто всегда имеет смерть пред очами своими! Он подлинно есть «древо насажденое при исходищих вод» (Пс. 1, 3), как говорит Давид. Напаяет сердце его память смертная водами усердия. Посему он во всякое время дает духовные плоды: никогда не охладевает теплота души его, поощряется всегда на духовные подвиги, никогда не отпадает от жизни духовной.

Наши духовные прародители не жили в Раю плотской жизнью, но жизнь их была духовная, небесная. Свободны они были от страстей плотских, преданы славословию Божию. Молитва была делом их, богослужение было их упражнением. Бог бесконечный, мудростию и разумом пресовершенный, дабы сотворить их твердыми, непоколебимыми в духовном состоянии, избрал способ как нельзя более подходящий – вообразил в уме их напоминание о смерти. «В оньже аще день снесте от него, смертию умрете» (Быт. 2, 17). «Сие, – говорит им Бог, – имейте напечатленно в уме вашем, что, как скоро прострете руки ваши к плоду, умрете. Смерть да будет всегда пред глазами вашими!» Сие благоугодно было Богу потому, что могло предостерегать их от падения и содержать в безгрешном жительстве. Диавол, слышав, каким оружием вооружил Бог душу их, понимал, что невозможно их победить, доколе хранят память о смерти; для того он предпринял истребить смерть из памяти их, поскольку уверен был, что потом вскоре отпадут они от чудной оной жизни.

Подходит затем к Еве, слабейшей стороне, и говорит: «Почто воздерживаешься от вкушения оного плода? Отведай его и увидишь, как он сладок, как утешит душу твою!» Ева, имея в уме своем смерть, тотчас противостала ему. «Бог, – говорит она ему, – сказал, что умрем, не только если вкусим, но если и прикоснемся к плоду сему, вкусить который ты склоняешь меня». «От древа же, еже разумети доброе и лукавое, не снесте от него: а в оньже аще день снесте от него, смертию умрете» (Быт. 2, 17). «А что такое смерть? – ответствовал ей змий. – Где ты когда смерть видела? Невозможно вам умереть: «не смертию умрете» (Быт. 3, 4). Бог вас сотворил для жизни: значит, не умрете. «Не смертию умрете». Бог даровал вам жизнь, и нельзя ее погубить. «Не смертию умрете». Бог создал вас, да имеете жизнь и бытие, и нельзя их восхитити Ему. «Не смертию умрете». Поверила Ева, что не умрет, что смерть не для нее. Итак истребил диавол мысль о смерти из ума их, изобразил понятие о жизни так, что Ева уверяла и Адама, что нет для них смерти, – в чем и преуспела. Простерла потом вскоре руки ко древу, сорвала плод, вкусила и подала мужу своему.

Итак, доколе первозданные смерть имели в уме своем – были безгрешны, а как удалилась от них память смертная – сотворились грешниками. Доколе о смерти помнили – были послушны повелению Божию, как скоро забыли о смерти – соделались презрителями Господней заповеди. Доколе поучались в смерти – были мертвы пожелания телесные, было живо действие духа их, а как только оставили поучение смерти – умертвилось желание духа, оживилась похоть телесная. Потеряли они память о смерти – и тотчас обнажились от добродетели, лишились нетления, оставили жизнь по Бозе, начали жить жизнью телесной. Имели память смертную – и были украшены всеми добродетелями, имели красоту бессмертия, провождали жизнь бесстрастную и небесную. Толикую силу имеет смерть! Так воспоминание о смерти действует на души человеков!

О, блажен я, когда имею смерть пред глазами моими! Математики делают особые зеркала, кои называют военными, поскольку усматривают в них движения войск. В чудном зерцале смерти гораздо яснее вижу я, каково состояние всего мира. Открываю гробы, чтобы видеть, кто есть богатый и кто убогий, кто царь, кто воин, – все нахожу равным, нет никакого различия. Ищу лицо, которое блистало красотою, – голый вижу череп без кожи, без тела, сухие челюсти, другим подобные. Ищу сильного, чтобы видеть силу его, – вижу неподвижные кости, лишенные сил своих. Ищу богатого, который одевался златоткаными одеждами, – не нахожу ничего, ничего здесь не различаю. Обращаясь туда и сюда, ничего не вижу, кроме персти, нет никакого различия между одним телом и другим: гниль, черви, кости – вот дивные вещи мира! Вот тело тленное, которому хочет всякий ласкательствовать! Такое умозрение умерщвляет силы телесные, воскрешает души нашей желания. Таково свойство памяти смертной! Память о смерти тело умерщвляет, но животворит дух.

Сестра моя возлюбленная! Коль избрала ты благую часть, яко мудрая Мария, и вознамерилась жить жизнью духовной и богоугодной, напечатлей в уме твоем мысль о смерти твоей: имей в уме твоем всегда, что скоро придет час смерти твоей, в которой врачи не исцеляют, врачевства не пользуют, оставляют друзья и сродники, ибо никакой помощи подать не могут, – час, в который придет страшная смерть и лютая, яко лев. Придут Ангелы – хранители души твоей, но придут и демоны – враги и наветники спасения твоего. Ангелы кротко и мирно примут душу, демоны немилостиво ищут ее похитить. Когда демоны увидят, что жизнь твоя была плотская, несообразная твоему обету, как дикие звери, устремятся ее восхитить. Ангелы отступят с прискорбием, поскольку останутся побежденными. Но если жизнь твоя будет добродетельная и духовная, как ты обещала Создателю твоему, то отбегут далече демоны, будучи посрамлены, удалятся в подземные места. Ангелы светлые с великой радостью возьмут дух твой, дабы представить пред Господом. Таковые душеспасительные размышления имей всегда в уме твоем.

Память смертная – крепкий страж добродетели; небесная души нашей пища; свет, просвещающий ее; вино, которое веселит ее; хлеб, который оживляет ее. Бог две книги вручил человеку: Книгу Жизни и Книгу Смерти. Кто упражняется в Книге Жизни, тот изучает уроки смерти; кто читает Книгу Смерти, тот учит уроки жизни. Кто смотрит в Книгу Жизни, тот записан будет в Книге Смерти, и кто поучается в Книге Смерти, того напишет Бог в Книге Жизни. Поучайся же в смерти всегда, да живет вечно душа твоя. Аминь.

Слово огласительное к монахине на день, в который она облеклась в ангельский образ

 

«Даждь ми, сыне, твое сердце» (Притч. 23, 26)

 

* * *

Сказал старец:

«Отречение есть не что иное, как знак того, что мы рас-пялись миру и умерли. Итак, знай, брат, что ты сегодня умер для мира, дел и похотей его и, по апостолу, распялся ему, а он — тебе (Гал 6, 14). Держи же в уме крест, под знамением которого ты должен жить, ибо не ты уже живешь, а живет в тебе Распявшийся за тебя (Гал 2, 20). И как Он за нас висел на крестном древе, так и мы, пригвоздив к Божьему страху плоть (Пс 118, 120), волю и все желания наши, должны не служить страстям нашим, а постоянно умерщвлять их, чтобы таким образом исполнить заповедь Господню: и кто не берет креста своего и следует за Мною, тот не достоин Меня (Мф 10, 38). Но ты, может быть, скажешь: как можно человеку постоянно носить крест свой или как живой может быть распятым? Послушай краткое объяснение этого.

Крест наш состоит в страхе Господнем. Как распятый не может двигать членами своими или поворачивать их, как бы ему хотелось, так и мы свою волю и желания должны направ-лять не к тому, что приятно нам и что льстит нашим похотям, а к закону Господа, с которым мы сораспялись. И как при-гвожденный к кресту не думает о настоящем и предметах своей страсти, не заботится о завтрашнем дне, не желает вла-дений, не гордится, не спорит, не ревнует, не скорбит о настоящих, не помнит прошедших обид, а считает себя умершим для всего вещественного, думает только о том, куда он пойдет через несколько минут, так и мы, пригвоздившись к страху Господню, должны умереть для всего, то есть не только для плотских пороков, но и для всего мирского, и об-ратить все внимание туда, куда можем в каждую минуту пе-реселиться, ибо таким образом мы можем умертвить все наши похоти и плотские страсти.

Отрекшись от мира и земных вещей, остерегайся приоб-ретать то, от чего ты уже отказался. Не нарушай повеления Господня: не возвращайся с поля делания евангельского, что-бы взять одежду (Мф 24, 18), которую ты скинул, то есть не обращайся к земным похотям и занятиям и с кровли совер-шенства не сходи за тем, что ты бросил. Остерегайся вспоми-нать о родителях, о прежнем пристрастии, не вдавайся в мир-ские заботы, чтобы, обратившись вспять, тогда как ты взялся за плуг, не лишиться Царства Небесного (Лк 9, 62). Смотри, чтобы та гордость, которую ты ныне сокрушил верою и сми-рением, не стала пробуждаться в тебе, когда будешь зани-маться псалмопением и совершенствоваться в принятом то-бой звании, чтобы, по словам апостола, созидая то, что раз-рушил, не оказаться преступником (Гал 2, 18). Старайся пре-быть до конца жизни в той нищете, которую обещал перед Богом и ангелами Его. Того смирения и терпения, с которыми ты просил принять тебя в монашеский чин, не только не оставляй, но еще более возрастай в них и совершенствуйся. Большое бедствие будет тебе, если ты, обязанный от первых начал восходить к совершенству, будешь от совершенства спускаться к низшему. Ибо не тот спасен будет, кто хорошо начал путь добродетелей, но кто до конца сохранит их (Мф 10, 22; 24, 13).

Так как хитрейший змей не перестает блюсти пяту нашу, то есть наветует нашему исходу и до конца жизни нашей старается нас запнуть, уязвить, то ты не получишь пользы от того, что хорошо начнешь и покажешь ревность лишь в начале отречения от мира и в первые минуты по принятия монашества, а конец не будет согласен с началом, если не сохранишь до конца жизни нищеты и смирения Христова, согласно обещанию своему. А чтобы тебе сохранить их, ты всегда блюди голову змея, то есть первые помыслы, внушаемые им, и тотчас открывай их старцу своему. Ибо если ты не будешь стыдиться открывать их старцу, то научишься сокрушать вредоносную голову его.

Решив служить Богу, пребывай в страхе Божием и приготовь душу свою не к покою, бездействию и наслаждению, а к искушениям и огорчениям (Сир 2, 1); многими скорбями надлежит нам войти в Царствие Божие (Деян 14, 22); узки врата и тесен путь, вводящие в жизнь, и немногие находят их (Мф 7, 14). Знай, что ты в числе немногих избранных, и, смотря на пример и холодность многих, не охладевай, а живи так, как живут немногие, чтобы с этими немногими удостоиться тебе Царствия Небесного. Ибо много званых, а мало избранных (Мф 22, 14); и мало то стадо, которому Отец благоволил дать Царствие (Лк 12, 32). Знай, что тяжко грешит тот, кто, обещав быть совершенным, делается несовершеннейшим. К совершенству же восходят по следующим степеням.

Начало и ограждение нашего спасения есть страх Госпо-день. От него зависит и начало обращения, и очищение от пороков, и оберегание добродетелей у тех, кто руководствуется им на пути к совершенству. Этот страх, проникая в душу человеческую, производит отвращение к мирским вещам, заставляет забыть родителей и весь мир. А отвращением и прекращением всех стяжаний приобретается смирение, которое открывается в следующих признаках: человек, имеющий его, во-первых, умерщвляет свою волю; во-вторых, не только дела, но и помыслы свои открывает старцу своему, ничего не скрывая; в-третьих, все делает по суждению старца и ничего по своему и, желая его наставлений, охотно слушает их; в-четвертых, во всем соблюдает послушание, кротость, постоянство терпения; в-пятых, не только не обижает никого, но и за свои обиды не взыскивает и не оскорбляется; в-шестых, ничего не делает такого, что не согласуется с общим уставом или не одобряется примером большинства; в-седьмых, доволен всяким состоянием, как бы оно ни было низко, и все, по-велеваемое ему, исполняет как худой, недостойный раб; в-восьмых, считает себя хуже всех не только на словах, но и в искреннем расположении сердца; в-девятых, удерживает свой язык и не говорит громко; в-десятых, не смеется легкомысленно. Вот в каких признаках обнаруживается истинное смирение! Оно скоро доведет тебя до любви, чуждой страха, и, воодушевившись ею, ты то самое, что прежде исполнял из-за страха наказания, начнешь исполнять без труда, как естественное, и уже не из страха наказания, а по любви к самому добру и по услаждению добродетелями.

А чтобы тебе всего этого достигнуть и постоянно дер-жаться этого духовного правила, живя в общежитии, ты дол-жен соблюдать три правила, соблюдаемые и псалмопевцем, который говорит: я, как глухой, не слышу, и как немой, кото-рый не открывает уст своих; и стал я, как человек, который не слышит и не имеет в устах своих ответа (Пс 37, 14, 15). Точно так и ты будь слепым, глухим и немым. Слепым, что-бы тебе, подобно слепому, не смотреть ни на что, кроме из-бранного тобою для подражания, на не служащее к поучению, чтобы, соблазнившись, не избрать худшего. Глухим, чтобы не внимать, подобно глухому, тем словам, которые произносят непокорные, упорные, порицатели и подобные им, которые очень легко могут своим примером развратить. Немым, по примеру Псалмопевца, который говорит: я сказал: буду я наблюдать за путями моими, чтобы не согрешать мне языком моим; буду обуздывать уста мои, доколе нечестивый предо мною. Я был нем и безгласен, и молчал даже о добром (Пс 38, 2, 3), чтобы быть тебе неподвижным и ничего не отвечать, подобно немому, когда слышишь злословия, когда наносят тебе обиды. К этим правилам следует особенно прибавить четвертое, которое требует, чтобы ты, по учению апостола, был безумным в мире сем, чтобы быть премудрым (1Кор 3, 18), то есть не рассуждай о том, что тебе прикажут, а всегда в простоте сердца и с верою неси послушание, считая святым, полезным и мудрым только то, что тебе повелевает Закон Божий или старец. Когда ты будешь тверд в этих правилах, то постоянно пребудешь в учении и при всех искушениях и кознях врага не выйдешь из общежития.

Всегда помни: ты не должен ожидать своего терпения от добродетели других, то есть полагать, будто ты приобретешь его только тогда, когда никто не будет огорчать тебя, что, впрочем, не в твоей власти, лучше приобретай его своим сми-рением и великодушием, которые в твоей власти.

Чтобы тебе удобнее запечатлеть в сердце своем все, за-ключающееся в этой пространной речи, я сокращу ее, дабы ты легче мог удержать в памяти сокращенное. Итак, вот ка-ким образом беспрепятственно восходят к высшему совер-шенству: по словам Священного Писания (Притч 1, 7), начало нашего опасения и премудрости есть страх Господень. От страха Господня рождается спасительная скорбь сердечная, а от нее — отречение от мира, то есть нищета и презрение всякого богатства. От нищеты происходит смирение, от смирения же происходит умерщвление воли, а умерщвлением воли истребляются все пороки. После истребления пороков добродетели плодятся и возрастают; при возрастании добродетелей приобретается чистота сердца, а чистотою сердца приобретается совершенство апостольской любви.

ВСЯ ЖИЗНЬ МОНАХА ЯВЛЯЕТСЯ ЖЕРТВОЙ

— Вся жизнь монаха естественным образом помогает ему иметь любовь и жертвенность. Он отправился в путь для того, чтобы умереть за Христа. Это значит, он вышел в путь ради жертвы. У монаха нет мирских обязанностей, поэтому ему необходимо развивать в себе дух жертвенности. Мирянин умирать за Христа не собирался, и потом у него есть обязанности мирские: он заботится о своей семье, о своих детях, поэтому спрос с него не такой строгий, у него есть оправдание. Например, на войне человек семейный стремится избежать опасности, чтобы его дети не остались на улице. О том, что если избежит опасности он, то могут убить кого-то другого, у которого тоже есть дети, этот человек не думает. Он может, совсем не веруя в иную жизнь, стремиться спасти жизнь эту.

— То есть, Геронда, монах должен постоянно жертвовать собой?

— Да, вся жизнь монаха есть жертва. А в противном случае, зачем мы становимся монахами? Если монах в этом от-ношении хромает, он не монах. О какой духовной борьбе можно потом говорить? Если отсутствует жертва, то места для духовной борьбы нет. А если нет жертвы, то, сколько бы ни старался монах жить духовно, все будет без толку. На Святой Горе говорят, что монах, ведущий такую духовную жизнь, не то что бесов изгнать не может, ему ворон гонять — и то достижение. Когда человек горячо берется за подвиг, предстоящий ему в этой жизни, то божественное пламя в нем тоже горит. Если этого божественного пламени нет, то он ни на что не годен. Это пламя дает ему радость, дает ему отвагу, дает ему любочестие. Это то, о чем сказал Господь: «Огня приидох воврещи». Когда есть этот божественный огнь, то и псалмопение, и молитва монаха, будь она за себя или за других, имеет результат. Особенно женское сердце, когда очистится, обладает большой силой и в молитве весьма преуспевает. А тот, у кого нет ревности, жертвы, будет иметь или мирскую радость, или мирское расстройство; радования же духовного такой человек ощутить не может.

Потому я и говорю вам: возделывайте жертвенность, братскую любовь. Пусть каждая из вас достигнет состояния духовного, чтобы, оказавшись в трудной ситуации, она смогла выбраться из нее сама. Не находясь в духовном состоянии, человек трусит, потому что любит самого себя. Он может и отречься от Христа, может предать Его. Вы должны решиться на смерть. Бывает, люди мирские, которые даже в рай не верят, жертвуют собой. А мы верим в то, что ничто не проходит даром, что в нашей жертве есть смысл. Мирские люди, находясь в полном неведении, будут жертвовать собой, подвергать свою жизнь опасности ради того, чтобы защитить другого, а монахи не будут приносить себя в жертву? Мы отправляемся в путь для того, чтобы умереть ради Христовой любви. Обязанностей мирских мы не имеем, и если у нас нет еще и жертвенности, то что мы вообще тогда делаем? Да над нами и муравьи станут смеяться!

— Геронда, а возможно ли такое: у меня есть готовность помочь другим, но побуждающие к этому мотивы не чисты?

— Это всегда видно. Когда побудительные мотивы не чисты, дух не находит покоя, понимает это и старается очистить их. На меня произвела сильное впечатление душа одной женщины, приходившей на днях. Узнав, что кто-то болен и страдает, она мучается и плачет, хотя она не монахиня, живет в миру. Она поделилась с кем-то тем, что с ней происходит, и в ответ получила: «Может быть, это вражье искушение». Но такое, скорее всего, происходит не от искушения. Диавол может обмануть человека лишь в том случае, если он делает такие вещи напоказ, тогда его переживания будут ложными.

Убирайте из ваших действий самих себя. Человек, выходя из самого себя, выходит из земли, движется в иной атмосфере. Пока человек остается в самом себе, он не может стать человеком небесным. Духовной жизни без жертвы быть не может. Помните хоть немножко о том, что существует смерть. И раз нам все равно умирать, не будем слишком себя беречь. Не так, чтобы не беречься во вред здоровью, но и не так, чтобы преклонять колени перед покоем. Я не призываю бросаться в опасные приключения, но надо иметь хотя бы немного героизма! С какой отвагой встречали герои смерть во время войны!

— Геронда, вы сказали, что нужно постараться освободить от своего «я» каждое наше действие. Как это сделать?

— Что значит убирать свое «я»? Когда я убираю свое «я»? Как нам изгнать свое «я» из нашей любви? Как нам очистить нашу любовь? Насколько я не беру себя в расчет, настолько я изгоняю свое «я». И, отсекая нашу волю, нашу слабость, наш покой, мы тоже удаляем свое «я». Благодаря послушанию и молчанию из нашей самости исчезает многое. Когда наша любовь бескорыстна, мы тоже изгоняем свое «я», но в нашей любви должна быть и жертва.

Например, какая-то монахиня хочет сходить к матушке-игуменье и видит, что другая сестра тоже хочет к ней зайти. Если первая сразу же уступит сестре свою очередь, даже зная, что особых проблем у сестры нет, то у нее есть послушание, жертвенность и тому подобное. И когда она от всего сердца уступит свое место другой и с матушкой не поговорит, то с ней будет говорить Сам Христос. Однако она должна осознать, что это необходимо, должна сделать это потому, что так подсказало ей сердце, а не просто потому, что «так говорят святые отцы». Так она приемлет двойную благодать Божию. И в этом случае одна сестра получает духовную помощь по-человечески, другая же получает помощь образом божественным, непосредственно от Христа.

Понаблюдайте и за теми мирскими людьми, которые проявляют такую жертвенность, какой нет даже у монахов. Я замечаю, что в миру, несмотря на то, что люди могут не веровать, иметь слабости и страсти, они — Бог так устраивает — имеют мягкое сердце. Они видят нуждающегося и, пусть он даже им не знаком, оказывают ему помощь. Многие люди, не верующие даже в то, что есть рай, увидев какую-то опасность, бегут предупредить зло, спешат погибнуть сами, чтобы другие остались в живых, торопятся раздать другим свое имущество. О себе такие люди не думают, они выбрасывают из себя свое «я». И, когда они выбрасывают его вон, в них бросается Христос.

 

МОНАХ И МУЧЕНИЧЕСТВО

— Геронда, если человек не занимается духовным деланием как подобает, то во время трудностей будет ли у него достаточно веры в то, что Бог поможет ему для того, чтобы призвать его на помощь? Или же мы успокаиваем себя помыслом, что во время испытаний Бог поможет нам только лишь для того, чтобы избежать труда приуготовления?

— Надо готовиться. Если ты не сеешь, то как Бог благословит твои хлеба урожаем? Человек должен сеять, а Бог даст ему в соответствии с тем, что он сеет.

— Геронда, как нам готовиться к трудностям?

— Когда считается, что человек приготовился к чему-то? Если войска находятся в состоянии боевой готовности, то солдаты постоянно готовы: они уже в сапогах, с автоматами, с патронами и ждут приказа.

— А сколько может продлиться это состояние боевой готовности?

— По-разному. Монах должен быть готовым всегда, и тог да он ничего не боится. Чего ему бояться? Смерти? Но она отворит для него райскую дверь, потому что под могильной плитой сокрыт ключ от вечности. Кроме того, монах, когда бы он ни умер, пребывает в покаянии. Его бегство из мира и его схима свидетельствуют об этом. Монах кается и затем переходит к тонкому духовному деланию. Насколько умножается любовь монаха к Богу и ближнему, настолько уменьшается его любовь к самому себе. И тогда вступает в силу то, чем пишет апостол Павел: «Ничто не может отлучить нас от любви Христовой»

Людей мирских мысль о мучениях вынуждает от страха прибегать к Богу и взывать: «Христе мой, Пресвятая Богородице!» — тогда как монах хочет всегда быть с Богом, потому что он любит Его. Многие из мирских делают добро, потому что боятся попасть в вечную муку. Монах же делает добро в благодарность, чтобы отблагодарить Бога, своего Благодетеля.

— Геронда, как мне осознать, что такое мученичество, подвижничество?

— Для того, чтобы немножко понять, что такое мученичество, хотя бы принимай с радостью презрение других. А если хочешь немного осознать, что есть подвижничество, то, если не можешь поститься сорок дней, как Христос, постись хотя бы среду, в которую Его предали, и пятницу, в которую Его распяли. Подвижничество — это такое же торжество, как и мученичество, потому что и в том и в другом случае человек избегает всякого человеческого утешения и обретает утешение божественное.

Святые мученики ощущали великую радость оттого, что им давалась благоприятная возможность претерпеть мучения. С мученичества в духовной жизни начался аскетизм. Когда пришел к власти Константин Великий, он освободил христиан из темниц, где они (некоторые из них были изувечены) ожидали смерти. Мучения закончились. Но освобожденные очень огорчились, потому что, находясь в темницах, они ожидали своей очереди на мученичество, а дождались свободы. И тогда — от любви к Богу и горевшего в них пламенного желания пострадать за Христа — они ушли из мира. И тем мучениям, которым подвергли бы их Диоклетиан и Максимиллиан, они в подвижничестве подвергали сами себя. Один шел и подвешивал себя за руки веревками на дереве: он молился с болью, но божественно радовался. Другой ради любви ко Христу связывал себя. «Так, — говорил, — меня связал бы Диоклетиан». И, истязая себя таким образом, они испытывали великую радость. С этого божественного безумия начали первые и ради любви ко Христу посвятили себя подвижничеству. Потом их подвигу стали подражать другие. Так в нашу веру вошел аскетизм. А третьи говорили: «Мы овцы Христовы!» — и питались только травой с земли. Это были сирийские подвижники, так называемые «во́ски». Они настолько сильно чувствовали благодеяния Божия и собственную ничтожность, что говорили: «Я, неблагодарное животное, всю жизнь буду питаться травой». И они делали это. Их сердце взлетало от любви ко Христу. «Разве, — говорили они, — я не Христова овца? Значит, буду питаться травой». Но впоследствии это было запрещено Церковью.

 

МУКА САМОУСПОКОЕНИЯ

— Геронда, у меня трудности с одной сестрой.

— Знаешь в чём дело? Многие люди видят то, в чём другие их стесняют, и не видят того, в чём они стесняют других. У них требования только к другим, не к себе. Но логика духовной жизни в том, чтобы обращать внимание на то, в чём ты стесняешь других, а не на то, в чём стесняют тебя, стремиться к тому, что нужно другому, а не к тому, что нужно те-бе. Разве мы пришли в эту жизнь отдыхать или для удобств и комфорта? В этот мир мы пришли не для того, чтобы весело провести время, а чтобы очистить себя и приготовиться к жизни другой.

Если мы думаем только о себе и делаем только то, что нам хочется, то потом начинаем хотеть, чтобы и другие думали о нас, служили нам, помогали… то есть, чтобы всегда было хорошо нам. «Мне так хочется», — говорит один. «А мне по-другому», — говорит другой. Каждый стремится к тому, что нравится ему, но покоя не находит, потому что настоящий покой приходит тогда, когда человек думает не о себе, а о других. Радость бывает только в самопожертвовании, а в самоуспокоении мы находим только му́ку.

 

НЕ НАДО СЛИШКОМ ЗАБОТИТЬСЯ О КОМФОРТЕ

— Геронда, когда я говорю, что могу работать столько-то и что это предел моих возможностей, то говорю это по себялюбию?

— Чем дольше человек сидит без дела, тем больше расслабляется, а чем больше работает, тем сильнее становится. Помимо того что работой он отгоняет от себя печаль, он ещё и помогает себе духовно.

Цель монашеского делания в том, чтобы человек больше радовался неудобствам и трудностям, чем комфорту. Знали бы вы, как живут на Афоне некоторые старцы и какую радость при этом испытывают! Знаете, какое самоотвержение имел один старец, живший в километре от моей кельи, высоко на горе, на крутом склоне. Он на четвереньках спускался по тропинке, когда ему нужно было сходить к старцу, жившему ниже. Его хотели забрать в монастырь, чтобы за ним было удобнее ухаживать, но он не соглашался. У него было необыкновенно сильное самоотвержение. Я приносил ему одежду, потому что у него вообще ничего не было. Он был болен — его постоянно мучили рези в животе. Однажды я послал к нему знакомого врача. Тот пошёл вместе со своим товарищем, но они нашли старца уже мёртвым: он сидел в стасидии, завернувшись в одеяло. Вот так отошёл человек ко Господу!

Жизнь в суровых условиях ради любви Христовой приносит в сердце умиление Христово. Божественное наслаждение рождается от телесных страданий. Святые отцы отдали кровь и приняли Дух. По́том и трудом стяжали благодать. Отреклись от своего «я» и обрели его в руках Божиих.

Я прихожу в умиление, когда читаю синаксарь святых подвижников Синайской горы. Пять тысяч подвижников жили на Синае, а сколько ещё на Афоне! За тысячу лет сколько отцов освятилось! А исповедники и мученики сколько страданий претерпели! А мы ропщем при первой малейшей трудности. Хотим без труда стяжать святость. Самоотвержение — редкость. Мы, монахи, не понимаем, что блага приобретаются трудом, и жалеем себя, оправдываем и находим смягчающие обстоятельства. Отсюда и идёт зло. Диавол помогает каждому человеку найти оправдание, а годы проходят.

Поэтому не стоит забывать и о смерти. А если всё равно умирать, то и о теле слишком заботиться не стоит, не в том смысле, что доводить его до болезни, но в том, чтобы не слишком заботиться о комфорте.

 

РАДОСТЬ ОТ ХРИСТА, А ПЕЧАЛЬ ОТ ДИАВОЛА

— Геронда, последнее время я сильно тоскую.

— Почему тоскуешь? Потонули твои корабли? Куда ты их отправила? В Атлантический океан? Ты что, разве по такой погоде посылают корабли в плаванье? Сколько затонуло?

— Все, геронда, затонули.

— Прекрасно, тогда у тебя нет имущества, и ты можешь стать хорошей монахиней! Почему ты всё время не прославляешь Бога? Чего тебе не хватает? Если тоскует человек, который находится вдали от Христа, я это понимаю, но если тоскует тот, кто близок ко Христу, это понять трудно. Ведь даже если у тебя что-то болит, твою боль умягчает Христос.

У человека не может быть горькой печали, потому что если он свою печаль принесёт ко Христу, то она станет сладким нектаром. Если у кого-то есть печаль, то это значит, что человек со своими горестями не идёт ко Христу.

Радость от Христа, а печаль от диавола. Знали бы вы, как я огорчаюсь, когда вижу монаха с выражением лица, как у хозяина бакалейной лавки, которого лишили прибыли. Другое дело печаль по Богу, радостотворный плач. Тут человек радуется. Его молчание, его собранность источают в его сердце мёд. Когда вижу такого человека, хочется ему ноги целовать.

— Откуда человек может понять, что его печаль действительно по Богу?

— Допустим, человек совершил грех и переживает. Если он огорчается из-за того, что опечалил Христа, то ощущает в сердце сладостную боль, потому что Бог разливает в его душе сладость, Божественное утешение. Эта печаль по Богу. А если человек постоянно пребывает в печали, чувствует страх и отчаяние, то он должен понять, что эта печаль не по Богу. Печаль по Богу — это духовная радость, она приносит в сердце утешение. А печаль, которая не по Богу, приносит страх и безысходность.

 

СЛАВОСЛОВИЕ БОГА — ПРОТИВОЯДИЕ ОТ УНЫНИЯ

— Геронда, я огорчаюсь, когда вижу в себе остатки какой-нибудь страсти.

— Говори: «Слава Богу, что основное ушло!» Будь я на твоём месте, то, глядя на великие Божии дарования, «от стражи утренния до нощи» (Пс.129, 5) повторял бы: «Слава Тебе, Боже». Если хочешь уже здесь начать жить райской жизнью, смотри на милости и богатые дарования, которые Бог тебе даёт, и славословь: «Слава Тебе, Боже». Прославляйте Бога за то, что Он помог вам преуспеть, пусть немного, благодаря ли собственному труду или помощи других. Когда человек говорит: «Слава Тебе, Боже», то Бог помогает, потому что благодарность в сочетании со смиренным расположением усердием и рвением в подвиге привлекает неисчислимые небесные силы и Божественные дары.

— Геронда, а если я знаю, что снова упаду?

— Не знаешь. А думаешь так от страха. Не нужно бояться, что допустишь прежнюю ошибку, потому что так колеблется ваша вера в Бога Тут особая дотошность ни к чему. Ес-ли помысел говорит вам, что вы не исправитесь, и впадаете в уныние, то нужно самим себя утешить и подбодрить. «Слава Богу, — скажите себе, — сегодня дела лучше, чем вчера. Тысячу раз слава Богу…» Хотя это воодушевление и кажется ненастоящим, но заключает в себе великую силу — надежду на Бога. Надежда на Бога — рычаг, который опрокидывает отчаяние, освобождает душу от уныния и страха, и шаг за шагом укрепляет духовные силы человека, пробуждая в нём святой оптимизм.

— Геронда, я переживаю из-за проблем со здоровьем.

— Принимай всё как великий дар Божий. Бог никого не обижает. На Небе тебе будет чем утешиться. Получишь большую пенсию, если сама её не уменьшишь своим ропотом.

— Но как, геронда, ведь сейчас я не чувствую в себе Неба?

— Не чувствуешь Неба, потому что не прославляешь Бога. Когда человек живёт славословием, он радуется всему. Есть люди в миру, которые будут судить нас, монахов. Посмотрите на бедуинов, какая у них тяжёлая жизнь, а они благодарят Бога и всегда веселы. Нужно непрестанно славословить, прославлять Бога день и ночь за Его к нам благодеяния.

Один епископ мне рассказывал, что в храме, когда диакон читал Евангелие об исцелении гергесинских бесноватых, один простой прихожанин, который стоял позади епископ-ского места, всё время повторял «Слава Тебе, Боже». Диакон начинает: «Во время оно пришедшу Иисусу в страну Гергесинскую». «Слава Тебе, Боже», — говорит прихожанин. «Сретоста его два бесна» — «Слава Тебе, Боже». «Люта зело» — «Слава Тебе, Боже». «И се устремися стадо все… в море» — «Слава Тебе, Боже». «Я понял, — сказал мне потом епископ, — что этот простой человек был прав, что постоянно так говорил, потому что „слава Тебе, Боже“ ввергает бесов в море». И вы постоянно повторяйте: «Слава Тебе, Боже, слава Тебе, Боже», пока стадо ваших страстей не бросится в море…

Славословие освящает всё вокруг. Славословя, человек забывает себя в благодарности и радуется всему. А когда че-ловек благодарит Бога даже за малое, то потом на него при-ходит так щедро благословение Божие, что не может его понести. Тут диавол уже не может больше устоять и уходит.

 

ДУХОВНАЯ КРАСОТА

— Геронда, как мне стяжать духовную красоту?

— Если будешь подвизаться с божественным рвением в стяжании добродетелей, приобретёшь и духовную красоту. Богородица обладала и внешней, и внутренней красотой. Тот, кто её видел, становился другим человеком Духовная мяг-кость, которую Она источала, исцеляла души.

Своей внутренней красотой и силой благодати Она совершила миссионерский подвиг! И любой человек, если будет духовно трудиться, оттачивать свой характер, станет благословенным, прекрсным душой.

— Человек, имеющий Божественную Благодать, сам это чувствует?

— Он чувствует некоторые действия благодати.

— А другой человек, глядя на него, может распознать в нём благодать?

— Да, может, потому что благодать его выдаёт. Знаешь, добродетель нельзя скрыть, как бы человек ни пытался. Солнце не спрячешь за решетом, потому что лучи его всё равно пройдут через дырки.

Тот, в ком есть духовная красота, рождаемая добродетелью, светится благодатью. Приобретая добродетели, человек приобретает обожение, а значит, источает из себя свет, и Божественная благодать его выдаёт. Так, сам того не желая и не ведая, человек обнаруживает себя перед другими, и прославляется Бог.

Освобождение от страстей и очищение души сказываются и на плоти, которая тоже очищается, ведь очищение начинается с сердца, а потом освящается и весь человек.

 

ОТДАДИМ СВОЮ ЛЮБОВЬ ХРИСТУ

— Геронда, как мне трудиться, чтобы возлюбить Бога?

— Начни с жертвы. Когда человек не считается с собой и приносит себя в жертву, тогда всё идёт как надо: он любит своего ближнего, любит Бога Те люди, которые говорят, что любят Бога, но не жертвуют собой ради ближнего, «возлюбиша Бога усты своими, и языком своим солгаша Ему» (Ср. Пс. 77, 36).

— Геронда, как растёт любовь к Богу?

— Пусть ваш ум постоянно будет в Боге, думайте о Боге. Творите молитву, разговаривайте с Богом. Когда человек за-нимается таким деланием, то вначале слабо ощущает любовь Божию, но чем дальше, тем чувствует её всё сильнее. Теперь его ум постоянно пребывает в Боге, его не занимает ничто земное и суетное. В его сердце растёт любовь к Богу, наполняет его, и он не хочет ду¬мать ни о чём, кроме Бога. Его не волнует ничто из того, что есть в мире, он постоянно думает о Небесном Отце. Тех, кто занимается наукой, она поглощает полностью. А мы поглощены ли Христом?

— Чего же нам не хватает для того, чтобы мы с такой же ревностью искали Христа?

— Всё у нас есть. Голова есть, зрелость есть. Препятствие — мы сами, наше «я». Если мы не откажемся от себя, то как в нас войдёт Христос? Если же мы откажемся от себя и недобросовестный квартиросъёмщик, ветхий наш человек, оставит наше жилище, то в сердце на освободившемся месте поселится новый человек, человек Нового Завета. Наш храм, всё наше существо наполнится любовью, потому что в нас будет обитать Христос, Который есть Любовь. Тогда сердце человека превращается в колокол, который всё время благовестит так громко, что от этого звона дрожат стены. И даже если ты окажешься в пустыне, где нет храма, то храмом будет твоё тело, а колоколом сердце.

Когда человек отдаст своё сердце Богу, тогда и ум его охвачен любовью Божией, и сердце трепещет от радости. В голове лёгкость, тело как перышко. А когда любовь Божия больше, чем может вместить сердце, тогда звон сердца слышен окружающим, так как в этом состоянии участвует и тело.

Такое маленькое сердце, а может так сильно любить! И если такова любовь человека к Богу, то какова тогда любовь Божия!

Какое великое зло совершают люди, которые не хотят отдать свою любовь Христу, а расточают её на земные, пустые и суетные вещи! Даже если бы мы жили тысячу лет и имели бы тысячу сердец, то и этого бы нам не хватило, чтобы воздать Христу за Его великую к нам любовь, которую Он нам явил и продолжает являть, прощая нас, терпя и очищая наши смрадные души Своей Божественной Кровью.

 

ОГОНЬ ЛЮБВИ БОЖИЕЙ

— Геронда, почему у меня к Богу нет такой же любви, как к человеку, ведь если я кого-то люблю, то хочу быть с ним всё время вместе?

— Это приходит постепенно в результате борьбы, а иначе люди бы загорелись и горели бы любовью Божией. Вокруг был бы холод, а они думали бы, что горят, и бежали бы в горы. Один солдат во время войны оставил свою часть и убежал в горы. В его сердце зажглась такая любовь, что он не мог её сдержать, хотел уйти и молиться. Забыл обо всём. Нашёл одну пещеру, вошёл в неё и стал молиться! Когда другие солдаты пошли на задание, они нашли его и кричали: «Дезертир!» Потом его вызвал на допрос командующий частью. «Как это называется?» — спрашивает. «Я горю, господин командующий, горю любовью ко Христу». Бог помог ему, и этот боец избежал трибунала.

— Геронда, когда человек находится в таком состоянии, то он чувствует тепло во всём теле?

— Да, но больше всего в области груди. Когда возгорится духовная любовь, то полыхает огнём вся грудь. Вся грудная клетка превращается в пламя. Горит человек сильным сладостным огнём любви Божией, парит, любит истинной, материнской любовью.

Этот внутренний огонь, который зажигает Сам. Христос Своей любовью, согревает тело сильнее вещественного огня. Он имеет силу сжигать любой мусор, любой злой помысел, который подбрасывает дьявол, как и любую похоть и любое неподобное зрелище. Тогда душа ощущает божественное наслаждение, которое несравнимо ни с чем другим!

Как жаль, что этот огонь ещё не вошёл в вас! Если он вспыхнет и разгорится в вашем сердце, то вас не будут прельщать никакие суетные вещи. Желаю, чтобы Бог попалил Своей любовью ваши сердца!

 

ЧТО ТАКОЕ БЛАГОРОДСТВО

— Геронда, на что нам обратить особое внимание в пост?

— На благородство, на духовное благородство.

— Разве пост — это не время преимущественно покаяния?

— Благородство, благородство, чтобы соединиться со Христом, — без этого преуспеяние невозможно. Если бы вы знали, что даёт благородство, вы бы гонялись за ним день и ночь, забыли бы и про сон. Если человек внимательно рассмотрит духовное благородство, то найдёт сокрытое в нём величие Божие!

— Что именно есть благородство?

— Благородство духовное — это духовное превосходство, жертвенность. Благородная душа требует только с себя, а не с других. Жертвует собой ради других, не ища воздаяния. Забывает о том, что даёт, но помнит любую мелочь, которую получает. Обладает Божественной ревностью, смирением, простотой, бескорыстием, честностью… всем обладает. Обладает и величайшей радостью и духовным взыгранием, ликованием.

Духовное благородство несёт благодать Божию, это, если можно так сказать, Божественное свойство. Где есть благородство, там тишина, незаметность, поэтому там упокоевается Христос и живёт благословение Христово.

— Геронда, чтение книг и знание помогают познать Бога?

— Послушай, что я тебе скажу: если человек будет трудиться духовно и придёт в доброе духовное устроение, то станет видеть некоторые вещи очень чётко, посредством Божественного просвещения, без книжного знания. Будет видеть их даже яснее чем те, кто прочитал кучу книг. Своей внутренней чистотой он видит чётче, дальше и глубже, потому что оставил мирскую орбиту и обращается по духовной орбите, в области таинства. Стяжавшие внутреннюю простоту и чистоту и на сверхъестественные вещи смотрят очень просто, как на естественные, потому что в Боге всё просто. Сам Он прост и явил нам это на земле в Своём Сыне, в Его святой простоте. Ему не нужно больше силы, чтобы творить сверхъестественное, и для естественного и для сверхъестественного у Него одна сила.

— Геронда, а как человек, и не читая много книг, может познать тайны Божии?

— Если в нём есть святая простота, то он может не толь-ко познать, но и стать соучастником тайн Божиих. Помните рассказ об очень простом монахе, который удостоился есть вместе со Христом? До того как стать монахом, он был пастухом, и единственное, что его интересовало, — как спастись. Как-то через те края проходил пустынник, который ему сказал: «Если хочешь спастись, иди прямым путём». Тот, по простоте своей, понял его слова буквально. Пошёл по дороге и три дня шёл всё время прямо, пока не пришёл к воротам монастыря. Игумен монастыря, видя рвение пастуха ко спасению, сразу постриг его в монахи и поставил прислуживать в церкви.

Однажды, когда он убирался в храме, мимо шёл игумен и дал ему некоторые наставления относительно работы. Монах, выслушав наставления, спросил настоятеля, указывая на изображение распятого Господа: «Отче, кто это там наверху? Я столько дней здесь, а он ни разу не спустился вниз, чтобы поесть или выпить воды». Игумен удивился его простоте и сказал: «Это я его наказал за то, что он плохо делал свою работу». Монах выслушал его, не сказав ни слова. Вечером он взял из трапезной свою порцию еды и заперся в храме. Подошёл к распятию и с состраданием сказал: «Спускайся, брат, поедим вместе». Тогда Христос сошёл вниз и ел вместе с простым монахом. Господь пообещал, что возьмёт его в дом Своего Отца, где он будет вечно радоваться. Действительно, спустя несколько дней этот простой монах мирно отошёл ко Господу. Видите, он был совершенно безграмотным, а чего удостоился за свою великую простоту и чистоту!

Чтобы благодать Божия почивала на человеке, в нём должна быть искренность и чистота. Бог открывается людям, освятившим свою простоту. Когда в человеке есть простота и чистота в соединении с тёплой верой и благочестием, то он имеет Божественные посещения и познаёт тайны Божии, не зная никаких наук. Тогда в нём обитает Святая Троица. Божественным просвещением он легко находит ключи Божественных смыслов и объясняет действия Духа Божия очень просто, естественно, без рассудочной путаницы.

 

ВЕЛИЧИЕ ЖЕРТВЕННОГО ДУХА В МОНАХЕ

Бог устроил все так, чтобы люди не находили себе упокоения в вещах тленных. Если этот мирской прогресс мучает даже мирян, то что говорить о монахах! Если бы я оказался в каком-нибудь богатом доме и хозяин спросил бы меня: «Где тебе отвести место для ночлега? Могу постелить тебе в роскошно обставленной гостиной или в хлеву, куда я загоняю на ночь коз. Что тебе больше по душе?» Даю вам честное слово, в козлином хлеву моей душе было бы спокойнее. Ведь уходя в монахи, я покидал мир не для того, чтобы найти себе какой-то лучший дом или дворец. Я уходил в монахи для того, чтобы найти нечто более строгое, чем то, что я имел, живя в миру. А в противном случае я не делаю для Христа ничего. Но люди, живущие по законам современной логики, сказали бы мне: «Слушай-ка, ну чем повредит твоей душе жизнь во дворце? Ведь там, в хлеву, так дурно пахнет, тогда как во дворце и запах приятный и поклончики сможешь положить».

Но мы должны иметь орган духовного чувства. Как у компаса — и одна и другая стрелки намагничены, и поэтому одна стрелка поворачивается к северу. Христос «намагничен», но для того, чтобы повернуться к Нему, нам тоже надо немножко «намагнититься».

А какие же трудности были раньше в общежительных монастырях! Помню, на кухне был огромный котел, который поднимали с помощью особого рычага. Огонь для приготовления пищи разводили на дровах. Пламя то поднималось сильнее, то опускалось, пища пригорала. Если пригорала рыба, то противни чистили металлической щеткой. Потом брали золу из печи, наполняли ею большой глиняный сосуд с отверстием внизу и заливали золу водой. Из отверстия внизу вытекал щелок, которым мы мыли посуду. Щелоком разъедало руки. А в архондарик мы поднимали воду с помощью веревки и ворота.

Старайтесь идти вперед в духовном отношении. Не радуйтесь машинам, удобствам и тому подобному. Если из монашества уходит дух аскезы, то жизнь иноков не имеет смысла. Мы не преуспеем, если будем ставить удобства выше монашеской жизни. Монах избегает удобств, потому что в духовном отношении они ему не помогают. Даже в мирской жизни людям тяжело от множества удобств. Монаху — даже если бы его душа находила покой в вещах мирских — тем паче не приличествует комфорт. Не будем же его искать. В эпоху Преподобного Арсения Великого не было ни керосиновых ламп, ни других осветительных приборов. Во дворцах использовали светильники на очень чистом масле. Что, разве Арсений Великий не мог взять с собой в пустыню такой светильник? Мог, но ведь не взял. В пустыне он пользовался фитильком или ваткой с обычным растительным маслом, и этого хватало ему для освещения.

Сегодня большинству людей неведом вкус той радости, которую подает жертвенность. Люди не любят труд. В их жизни появились праздность, желание устроиться потеплее, много покоя. Оскудело любочестие, дух жертвенности. Если людям удается получить что-то без труда, устроиться потеплее, то они считают это достижением. Они огорчаются, если достичь легкой жизни им не удается. Но если бы они смотре-ли на все духовно, то радовались бы именно этому, потому что в этом случае им дается благоприятная возможность для подвига.

Сегодня все — и стар и млад — гонятся за легкой жизнью. Люди духовные стремятся к тому, чтобы освятиться с меньшим трудом. Люди мирские — к тому, чтобы заработать побольше денег не работая. Молодежь — чтобы сдать экзамены не готовясь, чтобы получить диплом, не выходя из кафе. А если бы можно было, сидя в кафе, звонить в университет и узнавать результаты экзаменов, они были бы очень этому рады.

— Жертва, Геронда, приносит радость.

— О, что же это за радость! Вкус этой жертвенной радости неведом нынешним людям, и потому они так измучены. Они не имеют в себе идеалов, они тяготятся тем, что живут. Отвага, самоотвержение являются в человеке движущей силой. Если же этой силы нет, то человек мучается. В старину в деревнях люди по ночам, без шума, стараясь, чтобы никто их не увидел, прокладывали какую-нибудь дорогу для того, чтобы после смерти другие поминали их. Сейчас этот дух жертвенности встречается редко. Однажды на Афоне во время крестного хода я наблюдал, как монахи, идя по тропинке, цеплялись своими наметками за ветку куста, но ни один не обломал ее, чтобы облегчить путь идущим сзади; все они пригибались, чтобы не зацепиться. Просто каждый думал: «Пусть это делает кто-то другой, а мне лишь бы пройти самому». Но почему же тебе этого не сделать, если ты первым увидел эту ветку? Ведь так ведут себя люди мирские, не верующие в Бога. Цель наша в том, чтобы думать другом человеке, о его боли. Мир уже потерял контроль над собой. От людей удалилась святая ревность, жертвенность. Чудо происходит, когда ты соучаствуешь в боли другого. Главное в том, чтобы ты ощутил человека братом и тебе стало за него больно. Эта боль трогает Бога, и происходит чудо. Потому что нет ничего другого, столь умиляющего Бога, как благородное великодушие, то есть жертвенность. Но в нашу эпоху велико-душие является редкостью, потому что пришли себялюбие, корысть. Редкостью является человек, который скажет: «Я уступлю свою очередь другому, а сам подожду». Как же немного таких благословенных душ, что думают о другом! Даже и в людях духовных есть этот противный дух, дух равнодушия.

Когда мы очистим наше лукавое сердце, из которого исходит всё злое, то сделаемся чистыми и смиренными сосудами Божественной благодати, и тогда в нас будет почивать Пресвятая Троица. Я буду молиться о вас, а вы молитесь обо мне, пусть Христос и Пресвятая Богородица помогут очищению наших сердец, да узрим Бога. «Блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят». Аминь.